Репетиция

В субботу утром в театре давали «Снегурочку».
В половине одиннадцатого, уже в костюмах и гриме, хор собрался в репетиционной – распеться и уточнить мизансцены. Мужская часть хора - берендеи «гудела» и откашливалась, женская – берендейки, они же птицы – щебетала и подкрашивала губки.

Дирижер-хормейстер давал наставления молодым хористочкам:
- Хор «Ай, во поле липенька» поем, тактируя как «Римский-Корсаков - дурак». А финальный «Свет и сила – бог Ярила» – как «Римский-Корсаков совсем с ума сошел».
Хористочки напряженно морщили лобики и хлопали накладными ресницами.

Помреж перманентно находился в состоянии тихой паники. Сегодня же она грозилась стать громкой - у царя Берендея опять случился фарингит, а Бобыль с Мизгирем еще и не появлялись.

Прошли сцену Масленицы. Во время хора «У нас с гор потоки» в дверях возникли Бобыль с Мизгирем. Бобыль, уже весь в роли, отплясывал вприсядку. Мизгирь шел сзади, подбирая воблу, падавшую из бобыльих карманов в такт пляске.
- Прекращайте балаган, господа! - нервно взвизгнул помреж. - Вы опоздали на целых тридцать пять минут! Почему не в костюмах? На сцену в джинсах пойдете?
- Теодорыч, спакойна, все под контролем! Успеем зачехлиться, пока предки Снегурку воспитывают, - и Мизгирь, в подтверждение своих слов, широко раскланялся, зацепив полой потертого замшевого пиджака пульт с клавиром. Пульт звякнул не своим голосом и пошатнулся. Мизгирь тоже. Рефлекторно обняв пульт, он замер в поисках точки опоры, договариваясь со своим вестибулярным аппаратом.
Дирижер пошел пятнами, берендеи заржали, берендейки бросились собирать ноты. У помрежа зачесались кулаки, но он отправил их в карманы за ирисками. Сунув успокоительное под язык, помреж сделал добрые глаза и гнусаво пропел, подражая незабвенному Козловскому:
- Убью-ю-ю о-о-бо-и-их,наах!
Царь Берендей одобрительно хмыкнул, но тут же побледнел и просипел испуганно:
- Кажется….нет, точно – голос пропал!
У помрежа внутри что-то щелкнуло, он проглотил ириску, и тут же оказавшись рядом с царем, стал рвать ему волосы, приговаривая:
- Сколько раз просил – не жри мороженое перед премьерой!
Парик долго не поддавался, и царь, стремясь быстрее избавиться от мучений, отщипнул скотч за ухом. Помреж с париком, повинуясь какому-то неведомому ему закону физики, оказался в углу и там ненадолго затих… Там вскоре они и плакали вместе с царем, обнявшись и сморкаясь в парик.
Хормейстер, завизуализировав эту драматическую сцену, отчаянно возопил:
- Кто-нибудь еще здесь знает партию Берендея?
Из вторых альтов поднялась мясистая Эмма Иннокентьевна и, зардевшись, застенчиво прошептала: «Ну, я знаю!»
Эмма пела в любительском хоре, и уже была на пенсии. Её приглашали в спектакли, если ряды хористок редели по случаю ПМС. Партии она, бывало, перевирала, но мощь её голоса вполне была равна трем, а то и четырем голосочкам анорексичных девочек.

Дирижер бросился к Эмме и едва не оторвал ей руки в порыве благодарности. Помреж, со слезами умиления, вручил ей Берендеев парик. Эмма, бережно взяв царя за шиворот, поволокла его в гримерку.
Хор, стоя, аплодировал ей вслед.
Раздался третий звонок. Дирижер вытер пот, помреж промокнул бабочкой слезы, Мизгирь и Бобыль торжественно - кровь из носа - поклялись отработать спектакль на «бис». Женщины в образах птиц потянулись за кулисы - на выход после арии Весны. Берендеи сели играть в карты до сцены масленицы.
«Раздался крик петуха, и голос проснувшегося лешего возвестил конец зиме».
Так состоялся первый триумф Эммы. Без каватины «Полна чудес», в её исполнении, не обходился теперь ни один концерт. Она пела Берендея чаще, чем первый тенор. И пела бы до сих пор, если б не правнуки.

©izabeli