ЯП против ЛитБесов

6. Первое свидание

Павлик Артамонов был красивым темноволосым мальчиком с довольно длинными арстистическими кудрями. За этии кудри его и прозвали Артемоном. Он как раз находился в поисках своей единственной и неповторимой Мальвины.

Ему очень хотелось подружиться с какой-нибудь красивой, вполне милой девушкой. Именно подружиться, чтобы не впасть в дурацкое положение влюбленного идиота. Он вообще считал, что влюбленность это нечто вроде болезни. Например, ангины или гриппа, когда человек теряет сон и аппетит и испытывает страшные муки от высокой температуры.

Ему вовсе не хотелось так по-дурацки болеть. Болезнь была ему попросту противопоказана. Во-первых он готовился к выпускным экзаменам в шкоел, а во вторых был уверен, что никто из сверстниц ему точно не понравится.

Они и впрямь были явно не в его вкусе. Ярко одетые крикливо раскрашеные. Эти девушки вовсе не нуждались во влюбленном в них страже. Зато сам Артемон был удивительно красив. Он отличался какой-то утонченностью, как все в меру талантливые мальчики. Ему прочили будущее великого скрипача, художника и поэта.

Стихи Павлик писал исключительно для себя. Он не показывал их никому, и питсал от руки пряча свою заветную тетрадь в самых тайныъх местах. Ему не хотелось, чтобы чужие завидущие глаза скользили по дорогим ему строчкам, и осмеивали бы каждую, словно бы идиоты подростки больную несуразную девушку.

Родители Павлика были всерьёз озабочены его одиночеством. Хотя у их сына не хватало вреени на глупости, его занятия в сразу трёх школах были довольно утомительны. Хотя в его дневнике почти не бывало слишком уж скверных отометок.

Им ужасно хотелось, чтобы их сын наконец стал вполне нормальным ребёнком, а не каким-то чересчур вычурным вундеркиндом. Павел Артомонов –страший недоумевал, в кого пошёл его сын. Он даже пытался узнать у жены ответ на эту загадку. А его жена старалась приглядеть для сына подходящую девушку для знакомства.

«В конце концов, ему пора в кого-нибудь влюбиться!» - говорила она мужу, укладываясь вместе с ним спать.

Она была уверена в одном, что сама поощрила одиночества Павла Артомонова-младшего. Надо было, наплевав на все условности, ещё раз попросту залететь. Тогда в первый раз она здорово перепугалась, но сделать аборт всё-таки не решилась, стараясь выглядеть вполне приличной замужней женщиной.

Рождение сына доставило ей много хлопот. Он родился немного раньшще и был несколько хил для новорожденного. Но постпенно мальчик почти выправился, глядя на него нельзя было и подумать, что он родился семимесячным.

Павел Иванович соглашался со своей женой на все сто процентов. Он вдруг подумал, что сам должен отыскать ту, которой бы доверил бы жизнь сына. Такие девушки попадались ему на глаза. Они были не слишком красивы, но именно таким вот невидимкам он доверял больше всего, стараясь быть с ними вежливым.

Одна из таких девушек работала и в его отделе. Она только что окончила школы, но отчего-то не решилась поступать в институт, посчитав, что её баллов по ЕГЭ не хватит для поступления в приличное высшее учебное заведение. Над Енаденькой не висел дамоклов меч армии, и она могла ещё целый год искать себя.

Родители Наденьки были солидными людьми. Они, как и Павел Иванович слегка возмущались одиночеству своей дочери. Та была чересчур уж красива и привлекательна.

Сама Наденька не спешила навстречу парням. Она старалась забиться в какой-нибудь уголок и затихнуть там подобно серой мышке.

Павел Иванович часто смотрел на неё вполне оценивающе. Так он обычно смотрел на тропические фрукты на базаре. Павел Иванович считал, что его сыну будет полезно познакомиться с такой тихой и мирной девушкой.



Наденька как раз что-то печатала на своём компьютере. Она старалась выглядеть бодрой и милой, время от времени отрывавя свои руки от клавиатуры и отвечая на звонки.

Ей казалось, что она оказалась в какой-то сказочной стране. На неё больше никто не смотрел как на ребёнка, не пытался водить за ручку и кормить всякими разными обещаниями. Наденька была теперь уверена в том. что она может понравиться настоящему вполне взрослому мужчине.

Она старательно избегала встреч со сверстниками. Те казались ей ужачно опасными, словно бы отсавленные под напряжением оголенные электропровода. Такие мальчики обычно начинали предлагать ей разные глупости вроде прослушивания дома редких пластинок группы «Битлз». Наденька не велась на такие сладкие посулы. Она уже решила, что выйдет замуж только по очень большому рассчёту, за вполне солидного мужчину, вроде её непосредственного начальника по фамилии Артомонов.

За глаза, как бы в шутку она называла его Артемонов, вспоминая, как новогодние утренники обычно обряжалась в Мальвину. Родителям нравился её выбор персонажа. Наденька и в школек была на хорошем счету, стараясь лишний раз не вляпываться в различные происшествия.

Ей удалось в своей школьной жизни не оступиться ни единого раза. И теперь ей тоже не хотелось спотыкаться на ровном месте. «Как бы хорошо, если бы Павел Иванович обратил на ченя внимание!». Ей нравилось это сочетание имени и отчества. ведь точно так же звали и знаменитого гоголевского Чичикова, в которого она была также тайно влюблена.

Павел Иванович видел её влюбленность. Он вдруг подумал, как хорошо организовать случайную встречу Наденьки с Павлом Артомоновым-младшим. Наверняка эта девушка обрадуется встречи с таким красивым мальчиком.

Он специально оставил аккратный квадрат бумаги с краткой записью. Там было только название городского кафе и время встречи.

Наденька отыскала эту записку и вся засмущалась. Она вдруг подумала, что поступит весьма мудро, если не отклонит это предложение начальника. Она уже часто фантазировала на тему своего первого свидания. То должно было пройти весьма благопристойно, почти, как в кино, где люди говрят не своими словами, а тщательно отрепетированными репликами.

Наденька стала мысленно писать сценарий своего любовного фильма. Было бы нплохо, если бы Павел Иванович сделал для неё что-нибудь волшебное. Например опалитл, а лучше купил отдельную квартиру. Её собственные родители не шли на такие траты, уверяя всех, что просто заботятся о нравственности своей дочери.

Наденьке была невыносима их опека. Её оставляли в одиночестве тольког на ночь, всякий раз проверяя её местоположение.

Наденьке хотелось избавиться от жтого надзора. Она устала чувствовать у себя над головой воображаемую крестовину и нити тянущиеся к её ногам и рукам. Было бы забавно поставить своих родителей перед фактом, например так мило объявить им о своей неожиданной беременности.

Наденька всю неделю готовилась к своему первому свиданию. Иногда ей казалось, что она вовсе не обычная служащая, а какая-нибудь разведчица, работающая под прикрытием обычной маркетинговой конторы. И что ей надо передать в центр очень важные сведения.

Родители были удивлены её сосредостояенностью. Они не хотели, чтобы их дочь так сильно сосредотачивалась

Наденька постаралась одеться как можно красивее и воздушнее. Стояли тёплые майские дни, и она решила предстать милым забавным цветком. Наверняка Павду Ивановичу понрравится её выставленная напоказ невинность.

Кафе уже перешло на летний режим. Наденька старалась идти, как можно тише, но всё равно часто переходила с щага на бег. Она была уверена, что встретит за столиком своего милого начальника – и возможно...

Она даже слегка краснела отудовольствия , представляя себе их первое настоящее свидание.

Павел Артомонов младщий тоже подходил к кафе. Он тоже был уверен, что встретит там своего отца. Ему не хотелось смотреть на окружающих его людей и яркое весеннее солнце и он. слвоно бы заядлый шпион был в очках.

Столик был удивительно пуст. Он словно бы ожидал его. Павел сел за этот столик и принялся ждать.

Наденька издали увидела за столиком красивого молодого человка. Она немного смутилась. Не может быть, что Павел Иванович назначил вмдание ещё кому-то. Наденьке стало вдруг стыдно за своё нетерпение.

Она всё же решилась и села за тот же столик. Павел Артомонов почти не смотрел в её сторону. Он попросту недоумевал, куда запропал его всегда такой корректный отец.

Наденька тоже слегка нервничала. Она не хотела ссориться с незнакомцем. Он ей откровенно понравился. Именно таким она и представляла своего будущего жениха, немного похожего на одного советсукогно эстрадного певца. Ведь у того тоже были такие длинные кудри.

Наконец она не выдержала...

- Извините, но я жду тут одного человека. Его зовут Павел Артомонов, - проговорила она чётко и внятно.

- Так я и есть Павел Артомонов. И я жду здесь своего отца, - ответствовал юноше.

Наденька густо и выразительно покраснела. Она вдруг почувствовала себя нашкодившей кошкой. Не могло было так случиться, что этого милого мальчика тоже звали Павлом. Она вдруг ощутила епаекю-то робость, словно бы начинающая актриса, которая внезапно забыла свой текст.

Павел удивленно посмотрел на девушку. Она ему определенно понраувилась. Казалось, что он её уже где-то видел, но только не мог понять -где.

- Я жду тут Павла Ивановича Артомонова, - повторила она с нажимом, слвоно бы выводила эти слова дорогой перьевой ручкой.

- Это мой отец.. – обрадовался Павел. –А вы, наверное, Наденька...

Наденька удивлённо заморгала.

Сейчас она ещё больше стала напоминать куклу со странным именем Мальвина.

- Так значит... – она была готова убежать прочь, но сдержалась.

Мальчик был действительно недурён. Именно о таком ухажёре она и мечтала. не решаясь первой делать решительный шаг. Павел Артомонов, её свой персональный Павел Артомонов.

Наденька вся задрожала от распирающей её радости. Она вдруг поняла, что всегда ожидала именно этого Павла. Наверное и его отец в юности был именно таким.

Ей понравилось пить вкусную газировку иесть мороженое с посыпкой из шоколадной крошки. Павел всё больше и больше привлекал её внимание. Ей показалась смешной её мысль, что Павел Иванович зрхотел объясниться ей в любви или предложил бы стать его любовницей.

Этот мальчик был гораздо интереснее и красивей. Он напоминал собой какого-нибудь сказочного принца, о котром она часто мечтала. Именно такой красавец был ей нужен.

«Родители будут только рады, если я породнюсь с этой семьёй! И поступить в престижный университет они тоже мне помогут.

Они ушли из кафе, взявшись за руки. Наденька весело щебетал, как птичка. Она напоминала собой восторженную канарейку, весело порхающую вокруг влюбленного соловья.

Павлик искренно недоумевал. Он никогда не думвал, что может понравиться такой девушке. По сути он был самым обычным юношей, ииждаже подростком.

Детство, милое розовое детство уносилось теперь прочь, как красивое облако. Он мысленно представлял всю свою дальнейшую жизнь с Наденькойц и сладостно улыбался.

Наденька стала приходить к нему в сны. Он часто думал о ней, и видел всё вновь и вновь. Ему казалось, что ничего нет важнее, чем это милое существо, которое смотрело на него влюбленными глазами.

Отец Павлика был рад своему успеху. Он всё-таки поймал сына на любовную уду. Тот теперь не мог прожить и дня без этой скромной девушки

Наденька была тоже рада этому своему первому свиданию. Был доволен и Павел Артомонов. Ему впервые не хотелось отводить от девушки своего почти влюбленного взгляда.

Ей больше не надо было притворяться скромницей. Прошлое было теперь далеко в прошлом, она вытащила свой счастливый билет и больше не должна была стыдиться своего юного и прекрасного тела.

Павел был покорён ею за один миг. Наденька теперь была не только простой серктаршей, но без пяти минут невесткой самого Павла Ивановича Артомонова. Она искренно гордилась своим успехом и была рада, очень рада быть невечстой Павла Артомонова-младшего

Они через полгода поженились. Павел был только рад тому, что стал вполне полноценным мужчиной. А счастливая милая в своей простоте Наденька была на седьмом небе от счастья. Наденька же загадолчно улыбалась. Её глаза лучились каким-то неземным счастьем. Ей больше не надо было сидеть за опостылевшим ей компьютером, тот ушёл в прошлое, как и всё прежнее такое примерное детство.

«А всё-таки я рада этому первому свиданию, - думала Наденька, - садясь в шикарный свадебный лимузин. Она теперь была законной женой Павла Артомонова и уже могла не бояться за своё такое хрупкое девичье счастье

7. Кредит доверия

– Осторожно! Двери закрываются. – словно опомнившись завопили динамики, и я вздрогнул, выныривая из дрёмы, на мгновение открывая глаза. Сморгнул, посмотрел на схему движения, и мне наступили на ногу. Извинились и отошли в сторону. Я зажмурился, потом заморгал, возвращая ясность зрения. И огляделся вокруг. Зевнул и продолжил.

Напротив, через проход, сидела женщина в модных у молодежи штанах, с огромными карманами на коленках. И из левого, тянулся розовый шнур наушников к её уху. «Раритет. И кто этим сейчас пользуется?» Я шмыгнул носом и продолжил осмотр. Взгляд заценил вполне себе правильный объем груди, обтянутый чёрной майкой. С лицом какие-то непонятки. Не было видно лица. Черные солнцезащитные очки закрыли его почти полностью, а подбородок уткнулся в воротник распахнутой рубашки. Чёрной. Ладно. Дальше. Кисти рук, сцепленные на рюкзаке, который женщина прижала к животу странным жестом. Так делала одна женщина лет тридцать назад. Настя. Настёна. Она сводила большой и средний палец в кольцо на обоих руках и соединяла их в цепь. Был у неё какой-то эзотерический бзик. Она так и звала это – «эзотерический бзик». Но её здесь просто не может быть. Мой взгляд метнулся вверх и упёрся в чёрное стекло очков. Женщина подняла руку и фалангой согнутого указательного пальца потянула очки вниз по носу, открывая глаза.

– Привет, Михайлов. Надеялась, что ты меня проспишь.

Она встала, перехватив рюкзак за шлейку, и забросила его на плечо. Сделала шаг вперед и вдруг нагнулась ко мне, провела кончиками ногтей по щеке и улыбнулась.

– Прощай, Михайлов.

– До встречи.

– Как судьба распорядится. Прощаться лучше навсегда. А если вдруг судьбае неймётся, то просто радоваться встрече, если рад, конечно, или...

Моя рука метнулась в желании удержать, но пальцы поймали только розовый шнурок. Я машинально поднёс наушник к уху и услышал. «Можно я побуду счастливой? Сколько можно быть терпеливой?.. Лови меня, лови меня... Лови.» *

– Прощай, Михайлов. – Повторила, растягивая звуки, постаревшая на тридцать лет Настя и выдернула шнурок наушников из моих пальцев, распрямилась и влилась в поток выходящих, и не оглянувшись на меня, быстро прошла мимо вагона. А бесстрастный голос из динамиков предупредил, что двери закрываются.

Я вскочил на ноги, торопясь выйти, но выход перегородила детская коляска. Двери сомкнулись, и я прислонился к стеклу, пытаясь найти её среди идущих по перрону. Но... я как всегда упустил шанс, подброшенный судьбой. Опять упустил свой шанс. И место на диванчике тоже. Отошёл к противоположной двери и прислонился к поручню. Настя не шла из головы и одну за одной срывала обёртки воспоминаний, небрежно отбрасывая их в сторону, сортируя: «лишнее»; «и помнить не стоит»; «вот же дурак!..» Я пытался вспомнить, когда же я её видел в последний раз.

Получалось, да, тридцать лет назад. Только тогда был сентябрь. Она была в небесно-голубом джемпере с круглым вырезом и вышитой на груди розой в рамке. Словно её грудь была стеной галереи. Картина в раме... и увядающая роза. И в этом вырезе почему-то были видны ключицы и ещё, в тот день было ясно видно, как сильно она похудела, но выглядела потрясно. Светку это очень бесило. Францевну всё выбесило сразу, как только она услышала смех в прихожей. Настёну не видел никто уже почти год, а тут её приманили на пирог, коньяк из чайника и женские посиделки. Приехала Францевна и ей очень хотела собрать их всех вместе, как она говорила: «Весь женсовет до последней шпильки». Светка, помнится, очень злилась, что Настюха не сдаётся, отказывается увидеться, и поэтому названивала ей ежедневно на работу. Там она, по крайней мере, всегда отвечала на звонки. Но Настя всегда находила повод для «не». Не встречаться. Не видеться. Не созваниваться. Аргументы менялись: работа, дети. Дети. Работа.

А тут сдалась. Светка даже приплясывала, перезванивая Францевне сразу, как только положила трубку. «Будет. Будет! Ты же её знаешь, если она сказала: «Да», – то уже обратно не отыграет. Приедет, как миленькая. Как согласилась? Я ей сказала, что тогда мы к ней приедем. Почему не сказала? И это сказала. И она тогда: «Вот уж нет. Лучше я к вам.»

Зачем это нужно было им? Хотя, кому я впариваю? Себе? Францевне нужно было посмотреть на павшую с пьедестала Настёну. Поверженную, раздавленную, беспомощную. Как же и от мужа ушла. И от любовника ушла. И из дома ушла. Как Колобок. Вот женсовету и хотелось посмотреть, как этот Колобок катится по дорожке и желательно под откос. И Светке хотелось. И мне хотелось... чего уж тут. Я ведь тогда готов был и соломки подстелить, и к груди прижать – пусть поплачет, и посочувствовать... Не долго. Пока привыкнет, а потом всех и заменить. И мужа, и любовника, и дом для неё построить. С ума сходил от желания. А рядом Светка. И ей, конечно, перепадало от этого желания. У нас же не только «одну любим – на другой женимся». У нас и по-другому бывает – хотим одну, а жене весь хрен до копейки в виде «неземной страсти посреди ночи» и уж она потом... и подружкам дули крутит, и нам бланманже под рюмку коньяку...

Да. Настёна пришла. И этим бланманже дамочкам по всей раскрашенной, лоснящейся физиономии. Похудевшая. С какой-то немыслимой стрижкой, без налаченных начёсов, в рваных джинсах, с тремя детьми (двумя своими и с Серегиным Тёмкой) и хохочущая. В небесно-голубом джемпере... Дался мне её джемпер! Ах, да – ключицы. Их хотелось коснуться пальцем и спуститься ниже. И сейчас хочется. Постарела. Да. Но хочется расстегнуть пару пуговиц на этой её чёрной рубашке и провести ладонью по шее, ключицам и... чёрт. Эффект всё тот же... чёрт!

В общем, женсовет в отстое. Сидят, как партактив за столом с красной скатертью, а им на все вопросы – «Да, всё хорошо, девочки. А вы как?» И тут Светуська с козырей зашла. Звоночек в дверь протилинькал вовремя. Я, как крайний, пошёл открывать, конечно. А там двое из ларца, не одинаковых в лица. Приглашенные заранее гости. Бывшие. Муж и любовник. И я даже растерялся. Я, как-то за прошлый год, привык, что этих двоих в её жизни уже нет. Ждал вот только пока страсти поулягутся, а тут вона, как поворачивается. Дамы не иначе, как заговор спланировали. В общем, махнул я им, входите мол, идти куда – сами знаете, и на кухню пошёл. Хлопнул рюмашку и жду реакцию на явление бывших в квадрате. И она превзошла. Настёна глянула на обоих, к Тёмке повернулась и бровями повела «Ты в курсе был?», удовлетворённо кивнула. И быстро так, в доли секунды. И снова на парней оглянулась и расплылась в улыбке.

– Что ж, теперь полное собрание мудаков. И за это нужно выпить.

И мы выпили. Не по одной. И весело было почему-то только Настёне. Нет, Светусик с Францевной из кожи лезли, как им хотелось её приземлить. Всё вопросы свои задавали и на жалость давили, всё ждали, когда она не выдержит и сорвётся. И её таки рвануло, только не так, как они ждали. Помяла сигаретку в пальцах, прикурила и так, невзначай, спросила:

– Ну, что? На посошок и мы пойдём? У нас ещё домашка не сделана. А вы тут поговорите... старые друзья. Девочки, все свои вопросы эти двум клоунам зададите, и они вам расскажут всё честно и откровенно, а то пришли, молчат. А что не захотят рассказать, так заврут от чистого сердца, жалея вашу неокрепшее на гражданке воображение. А нам действительно пора. Было здорово вас всех увидеть, но простите, видимся мы с вами, кажется, в последний раз.

Она широко улыбнулась, встала, одновременно раскрытыми ладонями, делая легкое движение вверх. Дети тут же встали и шагнули к ней.

– Не могу пообещать, что буду по вам скучать или, что буду несчастна в разлуке с вами. Изо всех сил буду стараться не быть. С вами было здорово в своё время, но это время уже миновало.

Она коснулась кончиком пальцев своих губ, дунула на раскрытую ладонь, отправляя воздушный поцелуй, и развернулась к двери. Дети шагнули за ней. Тёмка оглянулся на пороге и сказал:

– До свидания. Всё было очень вкусно. – И тоже вышел.

Хлопнула дверь, и я в полной тишине брякнул.

– Пойду провожу. Ночь уже.

И рванул догонять.

Во дворе их уже не было, и я побежал к проспекту в сторону метро. Их не было.

– Что за?.. Уехали что ли на такси?

И тут заметил их, выходящих из круглосуточного комка, смеющихся, разворачивающих мороженное и собирающихся идти не в сторону метро. Прибавил шагу и вскоре их догнал.

– Вы куда? Метро с другой стороны.

– А мы решили, что не хотим его. Надоело. Вся жизнь под землёй. Мы ножками, пешечком. У нас сегодня работа с картами и ориентирование на местности. – Настёна лизнула мороженное и махнула рукой. – Ты иди, Михайлов, домой. Иди. Дома жена. Её старая подруга и два твоих. Верных. Друга. Пока.

И они пошли. Я помню, как стоял дурак дураком, и смотрел им вслед. Уходящим. И, черт возьми, я понимал тогда, что уходят они навсегда. Она уходит навсегда и все мои планы по постепенной осаде, приручению, охмурению, ухаживаю, завоеванию, обладанию и жизнью вот такой, живой жизнью с живой Настёной – вот так же уходят навсегда.

И я кинулся за ними вслед. Удивительно и сейчас, что они меня не прогнали. Я шёл рядом. Карта Питера с проложенным заранее маршрутом кочевала из рук в руки и каждый вёл по ней от точки до точки. Я тоже протянул было руку, но младшенький на полном серьёзе вдруг заявил, что я здесь всего лишь независимый наблюдатель, а Настёна пнула меня локтем в бок и сказала:

– Лучше придумай, где нам на маршруте сделать остановку и выпить чаю горячего или кофе...

Я был счастлив. Я до сих пор помню, как я был счастлив в этот момент. Невиданная до этого ласка – пинок локтем в бок. И я заглянул в карту и пошёл на опережение, нашёл работающее кафе, сделал заказ и выбежал на улицу, размахивая руками и вопя изо всех сил: «Пит-стоп. Пит-стоп...» И Настёна смеялась, и крутила пальцем у виска, и тут же говорила мелким: «Так делать нельзя. Так делают только не воспитанные люди. Но мне сейчас можно – я демонстрирую, как это по-дурацки выглядит. Запомнили? Нельзя. Никогда.» А я плыл в этом смехе. А мне хотелось орать: «Ещё!»

Мы дошли до Витебского, купили билеты на электричку, и присели в вокзальной кафешке ждать. Настины дети привалились с обоих сторон к Тёмке и все задремали. Я заказал нам по рюмке коньяку, и Настя молчала, катая в руках бокал, согревая коньяк, прикасаясь время от времени к краю стекла губами. Она тоже уже устала. И когда объявили электричку с видимым облегчением встала, с сожалением глядя на детей. Ей явно было жаль их будить.

– Я провожу. – И подхватил Настину дочь на руки. Тёмка, мгновенно проснувшийся, тоже сделал с младшим, и мы пошли на перрон. Вошли, сели и... Я довёл их до дома, наблюдая, как уходит из Насти свет, словно кто-то невидимый положил палец на диммер и интенсивность свечения, яркость плавно затухают в ней, сменяясь усталостью в предрассветной мгле.
На подъезде к станции Настя всё-таки разбудила младших и мы пошли к их дому. Дошли и Темка кивнул, прощаясь, и увёл детей.

– Спасибо, что проводил. Правда, Михайлов, спасибо. Это было неожиданно хорошо и очень тепло. – прощаясь, Настя протянула мне руку для пожатия, а я развернул ей ладонью вверх и поцеловал с теплый внутренний сгиб локтя, подтянув рукав выше, и отстранился, не выпуская ладонь и только тогда позвал.

– Настя... Давай сходим на свидание? На первое для начала.

– Для начала? Ты шутишь? Мы знаем друг друга лет десять? – Она замахала свободной рукой, на всякий случай, останавливая мои слова. – Я понимаю. Я понимаю разницу между «мы знакомы много лет» и «свидание», но – нет. И не потому, что с тобой что-то не так. Всё так. И, прости, Михайлов, я знаю, что ты влюблён в придуманную меня. Всё знаю. Но дело не в тебе. Во мне. Я исчерпала кредит доверия. Я больше не верю себе. Себе не доверяю. Вот так глупо – у меня проблемы с доверием себе. Я всё время делаю ошибочные выводы, я тоже придумываю себе любовь, как ты. Не живи в нарисованном мире, Михайлов. И... – она вдруг рассмеялась весело, мгновенно включая в себе полную иллюминацию, – у нас уже было первое свидание. Сегодня ночью. А сейчас будет первый поцелуй.

И она шагнула ко мне поднимая свои руки и забрасывая их на мою шею. И я вдруг смог отпустить её ладонь и коснуться её ключицы и мой палец заскользил по ней, а потом вниз. Она облизнула губы и приблизила своё лицо ко мне. И уже почти коснувшись носом кончика моего, выдохнула:

– Ну же, Михайлов, первый поцелуй.

И я отмер.

А потом шёл назад, к электричке, к жене, к её старой подруге, к своим друзьям: бывшему мужу и бывшему любовнику моей Насти, и смеялся от счастья. И кружил, раскинув руки, и повторял «Первый поцелуй». Первый! Значит будет второй, третий и... Будет! И главное, не пороть горячку. Она и так знает, что я... Пусть научится доверять и себе, и мне. Главное, она знает...

А через пару недель поехал к ним в гости. С тортом и цветами. Их не было. Съехали. В этой квартире уже жили другие люди, и они не имели ни малейшего понятия о ком я спрашиваю. И на своей работе она больше не работала. И дети не учились в этой школе. И Тёма сказал, что он не знает, и даже если бы знал никому не сказал бы, потому что... И я остался в этом городе, в котором её нет. Ни для кого и для меня тоже – нет. Остался. С женой, которая есть...

Я вздрогнул от вопля динамиков и вынырнул из воспоминаний. Обрадовался, что вовремя, и заспешил к выходу. Влился в толпу, выходя из вагона, и вдруг сделал шаг в сторону, отступил к колонне, и оглянулся на электричку, прекрасно понимая, как это глупо – прощаться с местом, подарившем мне пару минут наедине со временем, пожалуй, самым ярким в моей жизни. Двери закрылись и окна вагона поплыли мимо меня, как финальные кадры кино. В одном из них стояла Настёна, упираясь раскрытыми ладонями в стекло и смотрела на меня. Или мимо меня. Или в себя?

И я не шагнул следом... видимо она всё ещё должна себе.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

«Можно я побуду счастливой? Сколько можно быть терпеливой?.. Лови меня, лови меня... Лови.» * - Д. Арбенина «Кузнечики»

8. Опиум для народа

– Собирайся, у нас ЧП районного масштаба! – из-за двери появилась красная щетинистая рожа начальника, подполковника Кубасова. Пожевав сальными от только что съеденного чебурека губами, начальник продолжил: – Шелкопëры из "Рабочего гудка", как только прознают, обязательно напишут фельетон, а у нас будут вынюхивать, что да как. И твой отдел должен быть во всеоружии компетенции.

Кубасов любил щегольнуть малопонятными словесными конструкциями, какими обычно грешат докладчики с трибун всяческих пленумов и конференций. Но в целом выражался по делу: – В дальнем монастыре настоятеля грохнули. "Волга" наша не на ходу, так что дуй до Свиристеловки пригородным, а там участковый на уазике подбросит.

Капитан Клëнов аккуратно сложил в папку бумаги по делу о краже совхозного быка-осеменителя симментальской породы, сдвинул на край стола, выровнял в пенале карандаши, простой и красный, и перьевую ручку. Новое дело действительно обещало быть достойным отдела, в котором капитан служил вот уже пятнадцатый год. Бык-осеменитель попал в разработку тяжких преступлений по статье "хищение социалистической собственности в особо крупных размерах", так как был выкуплен за границей за круглую сумму, причëм в иностранной валюте. Сейчас капитан как раз прикидывал примерную истинную стоимость быка в полновесных советских рублях. Информации остро недоставало. По документам бык фигурировал как "хомозиготный безрогий производитель с индексом племенной ценности TZW 146". Если про BMW капитан краем уха кое-что слышал, то означенный трёхбуквенный индекс оставался для него столь же загадочным, как надпись на заборе – для дореволюционной институтки из Смольного.

Настоятель дальнего монастыря никем и ни за какую валюту не был выкуплен. Хотя, по существу, предстояло и это проверить. Но тогда пришлось бы передать дело, а вместе с тем и лавры по раскрытию, спецам из внешней разведки. Такое Клëнову за всю долгую службу делать не приходилось. Да и не хотелось связываться с суровыми немногословными ребятами, известными лишь по фильмам о разведчиках после программы "Время".

– В дальний? – будто бы уточняя, раздумчиво произнëс капитан. Думать здесь было не о чем: по области оставались всего два действующих монастыря, ближний, на окраине города, и дальний. Названия их, как на грех, не были географически привязанными вроде Горненского или Пюхтицкого, а начинались оба с приставки "Свято-", так что язык кандидата в члены партии не поворачивался их произнести. Разница была в том, что ближний монастырь был женским, а дальний - мужским. Так что в ближнем при случае могли грохнуть разве что матушку-игуменью, за неимением настоятеля мужского пола.



– В дальний, в дальний! – добродушно-раздражëнно пробасил начальник, доставая из промасленного бумажного пакета очередной чебурек. – На вот, подкрепи свои серые клеточки, – протянул он Клëнову остатки, – глядишь, и дослужишься, наконец, до майорской звезды. Но! – тут Кубасов многозначительно возвысил короткий указательный палец, – путь к майорству лежит строго через членство в партии. А членства достоин человек сознательный, женатый. Так что сперва женись, шельма. Как-никак, сороковник на носу! – и подполковник погрозил перед капитанским носом свеженадкушенным чебуреком.

С созданием ячейки общества Клëнову не везло. Член партии должен иметь идеологически выверенную супругу. А подходящие по возрасту незамужние товарищи женского пола казались ему, как бы помягче выразиться, несколько меркантильными, если не сказать хуже, заражëнными мещанством. Да и случай редко сводил капитана с интересной особой. В отделе по особо тяжким, за неимением достаточного количества таковых преступлений, он служил один. Изредка подбрасывали стажëров. С одной такой шатенистой Катенькой в курсантских погонах он было даже закрутил лямур, пробив по проверенным каналам еë безупречное комсомольское прошлое. Но когда Катенька начала осторожно интересоваться перспективами приобретения кооперативной квартиры, автомашины "Жигули" и дачи в курортном районе, а более всего – ожидаемой прибавкой майорского жалованья, Клëнов изящно сделал Кате ручкой. В смысле, написал куда надо рапорт о еë служебном несоответствии, косвенные причины нашлись. Обиженная девушка даже сделала аборт без всякого нажима с его стороны. Так что Кубасов, безусловно, информированный о проделках подчинëнных, имел все основания именовать Клëнова шельмой, и даже амикошонски грозить чебуреком.

"Почему в дальний? – рассуждал, упруго сбегая по лестнице, капитан. - Уж лучше бы удушили подушкой настоятельницу. Глядишь, разбирая дело приглядел бы себе молоденькую монахиню, обратил еë на путь истинный. Говорят, они все там в монастырях бессребренники, не нужны ни дача, ни машина, ни жалованье. После поспособствовал бы вступлению девахи в Комсомол, с этим попроще, чем с членством в партии. Так бы, глядишь, и получил повышение по службе. Идеологическая перековка юной советской гражданки в нужном направлении дорогого стоит!"

Клëнов не знал, водятся ли в ближнем монастыре юные монахини прелестной наружности, или же одни старые ведьмы идут туда "на покаяние". Заходить в ограду обители просто так, не по делу, не было нужды, да и советская гордость не позволяла. Сами же монахини по городу не шлялись, сидели у себя взаперти, как пчëлы в зимнем улье. По хозяйственным делам помогал им всклокоченный изъеденный оспой немой мужичок, похожий на дореволюционного извозчика. Он и ездил на таратайке, запряжëнной савраской, показывал в разных местах записки от сестëр и привозил им в обитель всë необходимое. Никаких финансовых махинаций, как и вообще преступлений, за мужичком не числилось, посему Клëнов, да и иные сотрудники, с ним не пересекались. А и пересеклись бы – что толку? Какой спрос с немого тëмного человека?

"Хотя, если вдуматься: на какие шиши они все там живут? Стоило бы поспрашивать: не они ли увели из совхозного стойла быка-производителя? Монахини монахинями, да в тихом омуте черти водятся! Говорили же лекторы на курсе Российской истории о пристрастиях Императрицы Екатерины, устроившей специальный станок для встреч с жеребцами..." Тут Клëнов вспомнил некстати свою Екатерину, представил себя на месте жеребца в хитроумно сконструированном станке, передëрнул плечами. Досадливо сплюнул, подняв воротник навстречу мартовскому ветру зашагал в направлении желдорвокзала.

*

Милицейский уазик невесело подпрыгивал на ухабистом просëлке, опасливо вымеряя глубину очередного весеннего разлива. Участковый, лейтенант с короткой смешной фамилией Зуб вводил Клëнова в курс дела. Курс дела начинался с этой самой дороги. По словам лейтенанта, еë вот-вот должны были починить, заасфальтировать и вообще окультурить окружающую местность. А поспособствовать возрождению советской глубинки чудесным образом должна была Римская курия. В царское время поблизости от дороги поляки основали поселение, был у них там заводик скобяных и шорных изделий, а при поселении в двести дворов, совершенно естественно для того времени, костëл. Теперь же потомки благочестивых католиков выписали себе ксендза, и этот-то пан Старчиньский грозится приобщить утерянную паству к служению Святого Римского Престола, а заодно, в качестве компенсации, помочь Советской власти привести в надлежащий порядок окрестную местность.

– А мы что ж? Зачем возражать? С паршивой овцы - хоть шерсти клок, пусть себе окультуривает землю, а там уж можно всë взять и экспроприировать. Международные связи, опять же, нельзя пренебрегать. Начал он, правда, зараза, со строительства нового костëла, старый взорвали немцы при отступлении. Говорит, дескать, без молитвы ни одно дело не спорится. А дорогу – так, кое-где подсыпал щебнем для подвоза стройматериалов, и на том спасибо: не утонем!

– Все они одним миром мазаны! – поëжился на очередном ухабе Клëнов. – А ты что же, с такой-то фамилией, Зуб, из казаков будешь? Помнишь из школьной программы: "Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?"

– Как не помнить! – осклабился Зуб, обнажая отсутствие левого верхнего клыка. – Так-то я по отцу и матери Зубков, только вот когда тëтка-паспортистка документ выписывала, записала имя-отчество, дошла до фамилии, а тут ей с улицы соседка в окно кричит: "Семëновна! У тебя дома пожар! Нешто ты утюг забыла выключить?" Та сразу ойкнула, да и вывела с перепугу в середине фамилии после "Зуб" твëрдый знак. Соседка в окно смеëтся: "С первым апреля, Семëновна!" А тëтка мне говорит, развела руками: "Ты уж извини, паря! Пущай так оно будет, как есть. Поздравляю тебя с новой фамилией!" Мне-то оно только на руку. Я со школьной скамьи хотел стать милиционером, а одноклассники дразнили "Зубком", как зайца какого-то. Обидно! Глядишь, и дальше бы так пошло. А вон оно как случай повернул, фамилия у меня теперь куда как грозная, милицейская, с твëрдым знаком на конце!

Клëнов повёл плечами, не то соглашаясь, не то просто разминаясь. Ему паспорт выписывали в городе, не в личном присутствии. Только представить, что было бы, выпиши такая же тëтка фамилию "Клёнъ", да ещё, возможно, с мягким знаком в конце. Кубасов бы попросту засмеял. Хотя... Если бы самому Кубасову выписали фамилию " Кубъ"... Капитан усмехнулся, и тут заметил нарисовавшиеся за густым ельником врата обители.

В келье настоятеля уже копошился эксперт-криминалист, по записи в личном деле – Андрей Сергеевич Кобылкин, переиначенный сперва в Андрюшу, затем в Дрюшу, и наконец попросту Юшу Могилкина. "Ещё одна трансформация фамилии, теперь уже сообразно профессиональной деятельности!" – почему-то удовлетворëнно подумал капитан.

– Стойте там! Не затопчите! Следов почти нет! – запротестовал Юша, вытянув перед собой руки в белых перчатках.

– Чем его? – поинтересовался с порога Клëнов, рассматривая уткнувшуюся лицом в туркменский ковëр настоятельскую тушу. – Ножевое? Огнестрельное?

– Какое там! – Юша повëл рукой в сторону орудия убийства, лежащего на стираном, разрезанном по шву полиэтиленовом пакете.

– Кирпич? – почти без удивления констатировал Зуб, выглядывая из-за капитанского плеча.

– Именно! Не колюще-режущее, а дробящее. И само дробящееся в крошку. Кирпич старой кладки, весь в известковом обсеве. Никаких отпечатков, даже потожировых. И собаку на след не пустишь: кирпич сырой, да ещё, извините, в каком-то дерьме. Перебьëт любой запах преступника.

– Ну, откуда этот кирпич, нам известно, – осклабился Зуб, – с развалин старого костëла. Я по печатке узнал, там такие видел, когда старик Силыч место найденного клада показывал. Хотел загнать золотишко скупщикам, старый пройдоха, да нарвался на ювелира из потомков тех же поляков, а там уж кое-какие документы об этом кладе имелись, только вот точного места поляк не знал: взрывом все стены в хлам перемешало.

Клëнов припомнил: точно, в "Рабочем гудке" писали про этот случай, только вот Силыча переименовали в той статье в Махно, а самого Зуба – в лейтенанта Пронина. Возможно, газета до района не дошла, иначе такое посягательство на честь участника раскрытия преступления непременно задело бы участкового.

– Ладно! – деловито подвëл черту Клëнов. – Один подозреваемый, следовательно, налицо: ксендз. Может, не поделили что-то. Возможно, виной богословские споры о письмах патриарха Фотия к Римскому папе, – тут Клëнов не преминул щегольнуть единственно известной ему темой некогда писанного реферата по религиоведению. Правда, зачем ксендзу проносить в настоятельскую келью кирпич, объяснить было трудно. Как ритуальное орудие ликвидации схизматика? Им бы выступать заодно, продавцам опиума для народа, а они как пауки в банке, если только это и взаправду ксендз. Тут капитан вспомнил про лукавого старика: – А что, Силыч не был вхож к настоятелю?

– Да помер он давно. Как за жабры взяли, так и помер! Сто лет уже было, почитай, старику. И на что ему сдались те деньги? Разве что на похороны да поминки! А туда же, пытался мухлевать. Много ещё у нас несознательного элемента из старого, царского времени! – Зуб скроил строгую скорбную гримасу, хоть сейчас ставь на сцену Большого театра в спектакль "Ленин в октябре".

– Что же он, не один такой ветхий старик "в вашем дремучем болотистом крае"? – поинтересовался капитан.

– Да тут только такие и остались. Что молодëжи делать на болотах? Она в райцентр подалась. У поляков – посуше, на взгорке. Там и парни, и молодицы ещё водятся. Оттого и ксендз хорохорится, верует в светлое будущее.

– Неправильно расставляешь акценты, лейтенант! – поправил Клëнов. – Не верует, а вербует! Отсюда у них и "Вербное воскресенье", – хохотнул было собственному каламбуру, но тут же снова собрался.

– Кого тут можно опросить о круге подозреваемых? – обратился к Юше и Зубу одновременно.

Из тени портьеры, из-какой-то не то ниши, не то потайной дверцы, выступил рослый седой старик, прежде не замеченный капитаном. За плечом старика лыбилась молодая сальная физиономия. Оба были в штопаных, но чистых подрясниках.

– Инок Онисим, в миру Пëтр Лаврентьевич Чесноков, участник боëв на Халхин-Голе, – отрекомендовался пожилой.

– Брат Иероним, послушник, – сладостно пропел молодой.

– Что же вы, Пëтр Лаврентьевич, – начал было Клëнов, но тут же осëкся под взглядом прозрачных глаз старца. – У трупа... то есть у покойного, были семья, друзья, любовница?

– Помилуйте, откуда? – непонятно о ком из трёх спрошенных ответствовал старец.

– Как не быть? – возразил молодой. – Монаху без этого никак нельзя! Очень даже может быть!

– Так были или не были? И вообще, с кем убитый поддерживал в последнее время сношения? – нахмурился Клëнов.

Иероним мелким бесом выскочил из-за плеча Онисима, взял капитана под локоть:

– А пойдëмте-ка лучше в трапезную. Чайком напою. С монастырским медком. Пасека у нас своя. Проку от брата Онисима, что пчёл соблюдает. Так-то вредный старик. И любовниц отрицает напрочь. Должно, контуженный на всë хозяйство. Монаху же без любовницы никак нельзя, аки Господу без Церкви. Моя, к примеру, чернявая, чисто библейская Рахиль. А у отца настоятеля, напротив, была рыжая. Он еë называл "моя Магдалина". Не возьму в толк, почему не Суламифь. Видать, не во всëм был грамотен да сведущ. Но только сойдëмся на совместную оргию, так дым коромыслом, хоть святых выноси! – Иероним выдавал монастырские тайны спускаясь по лестнице, продолжая неприятным образом поддерживать капитана под локоток: – Смотрите, не упадите, тут у нас ступеньки щерблëные!

"Ничего, потерпим! - думал Клëнов, – лишь бы говорун не умолк, доложил всë как есть на духу. Вот уже и вторая подозреваемая, "рыжая", нарисовалась. Любовницы, они ой какие злые бывают!" – тут капитан вновь вспомнил про Катеньку, подпилившую-таки напоследок тормоза в служебной капитанской "Волге".

– Да откуда же вы их берëте, любовниц, когда Зуб говорит: кругом одни старики? Со старухами, что ли, греховодничаете? Либо полячек со взгорка соблазнили?

– Те тоже ничего! – едва не облизнулся послушник. – Только женский-то монастырь на что? Вот и общаемся по-братски, по-сестрински, любвеобильно!

"Врëт, должно быть, как сивый мерин! – мысленно поморщился капитан. – Не по подземному же ходу за десятки вëрст монашки к ним шастают!"

– А где сейчас рыжая и твоя чернявая? У себя в монастыре?

– Зачем у себя? У нас отсыпаются, в гостевых келлиях! – блаженно прижмурился бес (так про себя решил отныне называть спутника Клëнов).

– А ещё отец наш панагийку золотую заказывал, – продолжал бес, поспешно переменив тему. – Панагийку у ювелира, не у того поляка, что Силыча на чистую воду вывел, а у самого Абрама Ефимовича, подарок Владыке на день ангела. Панагийка в самый канун преставления прибыла, а там и исчезла.

"Криминальные элементы? Не исключено", – Клëнов мысленно расширял круг подозреваемых, чертыхаясь на очередной выщербленной ступени.

*

Час спустя, забрав для содержания в КПЗ не до конца проспавшихся рыжую и чернявую, Клëнов трясся по колдобинам той же многострадальной дороги. В блокноте в списке подозреваемых кроме выписанных столбиком

"Ксендз,

Ювелир,

Любовницы,

Грабители,"

значилась ещё одна графа:

"Дисидент".

Самое что ни на есть ругательное, хуже грабителя, именование, под которым скрывался некто Григорий Жучков. Сей субъект посетил монастырь накануне трагедии, исповедался у настоятеля и скрытно покинул обитель в неизвестное время в неизвестном направлении.

– Что же вы, и вправду монахини? Где же ваши рясы? – интересовался, больше чтобы развеять скуку дороги, Клëнов.

– Трудницы, – томно взмахивала ресницами рыжая, – несëм посильные труды, по уговору числимся на полном монастырском довольствии, матушка настоятельница молится о наших грешных душах. Кстати, я теперь свободна, могу составить приятную компанию, при определëнных условиях, – тут она гациозно скользнула ладонью по бедру, приподняла подол до какого-то кружевного, явно капиталистического происхождения, нижнего бельишка.

Клëнов поморщился, свернул беседу, уставился в мутное, посеребренное сумерками окно. "За что боролись? – подумалось ему шаблонно. – Какое тут, к чертям, дело революции? Сплошной срам, Содом и Гоморра! "

Ксендза на месте застать не удалось, тот отбыл по строительным вопросам в город. Сдав красоток в обезьянник, Клëнов, усталый, отправился домой. Снился ему в эту ночь лабиринт, по которому неслась толпа минотавров, порождëнных распутными монахинями от симментальского быка.

*

Утро принесло разочарование.

– Да, отпустили! По звонку сверху! Не виноватые они, об этом даны жесточайшие гарантии! – Кубасов провёл ребром ладони по горлу, то ли намекая: "Нахлебался я этого!", то ли подсказывая Клëнову о его дальнейшей судьбе в случае возражений. – К тому же характеристики с места учëбы Магде Кубичек и Софии Кац даны самые положительные: комсомольские активистки, общественницы, спортсменки, добровольные почëтные доноры.

– С какого такого места учëбы? Из монастыря? – недоумевал Клëнов.

– Зачем из монастыря? Из театрального и с филфака. Да, они не отличницы, но хорошистки, регулярно получают повышенную стипендию.

"Вот давалки! И там кому-то подмахивают! Не иначе, ректору! На уровне деканов такие вопросы вряд ли решаются", - расстроился Клëнов.

День прошёл в допросах возможно причастных к происшествию граждан. Вместе со вчерашними записями блокнот Клëнова представлял теперь тесно заплетëнный клубок лжи, из которого предстояло выудить живой росток истины.

Абрам Ефимович, первым, как честный пионер, явившийся на дознание, поднимал кверху редкие брови, выпучивал и без того выпуклые за толстыми линзами очков глаза:

– Какая-такая панагия, милейший? Я могу без труда повторить вещицы Фаберже, но предавать веру предков, вы уж извините! Вы таки не читали "Шулхан арух"? Что общего имеют правоверный иудей и акум с крестом? – и влажные глаза ювелира наливались праведным негодованием.

Адам Юзефович Старчиньский, которого Клëнову почему-то приятно было именовать просто ксендзом, вероятно, в пику монастырской братии, строго поджимая губы отметал всяческие подозрения:

– Ваш кирпич не от кирхи. На тех литеры с двумя точками, а здесь, вы видите, с одной. Из такого же был построен завод. Он тоже был взорван, и местное население растащило кирпичи для хозяйственных нужд. Этот, – тут он брезгливо поморщился, – как видно, служил основанием чьей-то уборной.

"Неужели кто-то из местных стариков? А мотив? Да и хватило бы сил у старого человека так приложить кирпичом борова-настоятеля? Височная кость изрядно проломлена!" – размышлял капитан, но тут же представил бодрого, полного сил пасечника-старца Онисима.

В классическом английском детективе виновником убийства всегда являлся дворецкий. В монастыре, кроме старого пасечника, были ещё эконом, ключарь, вратарь (смешная должность дл монаха!), пара совсем ветхих старцев-схимников, да два послушника, один из которых глуповатый, а другой - тот самый "бес". И все, кроме беса, готовы были поклясться, что никаких любовниц при настоятеле не было, никаких оргий в монастыре не водилось. Схимники - те и вовсе онемели от ужаса при вопросе "в лоб", только мелко крестились, да перебирали иноческие чëтки-лестовки. Никто из них и не помышлял о каких-то "гостевых кельях" в монастыре.

" Как бы не так! – думал Клëнов. – Врут старые бестии, покрывают своего покойного "отца". Капитан ведь сам, по наводке беса, извлëк из мягких постелей освобождëнных поутру "студенток-комсомолок". Проходя мимо инока Онисима та, что оказалась театралкой, процитировала какую-то пьесу: "Да крепнет нравственность, когда дряхлеет плоть! " И где же тут правда? Голова шла кругом!

Онисим напоминал капитану строки Лермонтовского "Мцыри": "Старик, я слышал много раз, что ты меня от смерти спас..." Продолжение само собой возникло в памяти, когда перед Клëновым предстал, "угрюм и одинок", Григорий Жучков. Он и не думал скрываться, пришёл с собранным чемоданом в ОВИР за разрешением на отъезд к родному дяде. Дядя, сержант, дошедший до Берлина, подлейшим образом предал Родину, осел в капиталистической Швеции, открыл не то собственную булочную, не то производство простокваши.

– Раз уж отец настоятель мëртв, я думаю, ему не повредит, – лепетал дисидент. – Это он по своим каналам помог найти дядю и связаться с ним. Я безмерно благодарен...

"Благодарность благодарностью, только если была панагия, надо еë найти. Она и укажет убийцу, а заодно обличит лукавого ювелира. Это простейший путь к истине!" – прищуривался, закуривая, Клëнов.

*

В зашторенном кабинете царила почти могильная прохлада. Зелёная лампа освещала лицо собеседника. Глаза были прозрачны, но не как у Онисима, льдистые и как бы оскольчатые.

– Вы хорошо поработали, товарищ Клëнов. Антисоветчик пойдëт по уголовной, не по политической, без "венца мученика". Старому еврею прищемили хвост, пусть не спешит в Страну Обетованную.

Но вы тоже помните: мы всë про вас знаем.

По спине майора Клëнова пробежал холодок.

– Нам нужны свои люди везде. Особенно там, где продаëтся опиум для народа. Одурманенные граждане доверчивы, рассказывают многое, чего не сболтнут в моëм или в милицейском присутствии.

Есть перспективная тема для вас. Будучи неженатым, вы можете быть рекомендованы, скажем, в Одесскую семинарию. К возвращению старичьë в монастыре перемрëт, контингент сменится. А дисиденты на исповеди останутся.

Можете выбрать путь католика. Пана Старчиньского со временем мы нежно подвинем, пусть отдохнëт от трудов.

Можете, наконец, просто войти в нашу систему, пока как рядовой дознаватель, при этом восстановив справедливость, – тут он обернулся к двери за портьерой, такой же потайной, как в покоях настоятеля. Оттуда по знаку вышли рыжая Магда в наряде ундины, одетая кармелиткой красотка Кац, и в довершение - в скрипящей кожанке, красной косынке, с бутафорским деревянным маузером... Да-да, та самая Катерина!

– Свободная любовь у нас не запрещена, несмотря на принадлежность к партии. У нас не просто социализм, у нас – сверхсистема, которая сохранится на-всег-да. – Последнее слово он произнëс чëтко-раздельно, по слогам. И продолжил заговорщицки: – Даже в случае реставрации капитализма!

– Хотите, – продолжил он доверительно, – выбирайте нашу сладкую мармеладную Соню, агент Бес сдал еë по описи подчистую. Можете взяться хоть за всех трёх, если здоровье позволит! Брата Иеронима не опасайтесь, мы направляем его в Абхазию, там настоятель также мутит, заигрывает с местными антисоветчиками. Не на каждого Троцкого, увы, найдëтся отдельный Меркадер. Всегда помните про булыжник, орудие пролетариата! А кое-где и ледоруб! – тут мрачный собеседник просиял золотой фиксой на месте выбитого верхнего левого клыка.

Клëнову показалось, что товарищ Дзержинский над кожаным креслом особиста, прежде безучастно смотревший с портрета куда-то в сторону, хулигански подмигнул, осклабился в подобной ухмылке, блеснув фиксой на том же месте, но уже бесповоротно железной, как тюремный засов.

9. Самцы пердят громко

Она была секретарём комсомола. А я? А я был троечником, играл на гитаре и пел про «Клён шумит...». Не знаю что она во мне нашла. Что они вообще во мне находят эти умные воспитанные девчонки? Ведь вся моя романтика в пыльных подворотнях да в старом логу осталась. Да что я говорю, вы же знаете как оно всё…

Но с другой стороны, не каждый же день на слёты выезжать, да рапортовать всяко. Надо и сладенького чего и песен послушать под кустом сирени. А если рядом вся компания «абрикотин» из горлышка сосёт, то можно иногда забыть какие там «бюро и семинары» мутятся.

А «семинары» у нас во дворе были тёплые, дымком пахли с частного сектора, а ещё в траве трещали какие-то насекомые. Весь мир был акварельными красками писан, да летучие мыши в вечернем небе попискивали. И никаких внешних угроз и долларов по курсу.

Впрочем доллары у меня были. Одна бумажка - два доллара с каким-то грустным мужиком, похожим на жабу. Мне эту денежку дядя Стах подарил из городка Ольштын, что в Польше значился. Поляки к нам часто приезжали, фарцануть пакетами «Дикий пляж» и жвачкой с «Дональдом Даком». Но фарца — это так для куражу что ли. Всей оравой они обычно заваливали, но об этом дальше расскажу. Я про секретаря комсомола начал вроде, а тут доллары какие-то. Вот дрянь!



Её Ирой звали, Иринкой. Глаза как у совы, но не в плохом смысле а в хорошем. Красивые выразительные глаза и светлые волосы с кудряшками на концах. Были у нас в школе и «королевны» записные, но к ним и на козе не подъедешь. Элита. Да ладно. Они после выпускного где только не шлындали, а вот ответственные и идейные девушки всегда в цене. Так что так.

Ну в общем доигрался я на гитаре, досиделся на лавочке и пришло вдруг время первых комсомольских свиданок. Ну вы сами знаете.

- А давай возле танцплощадки, ну там где карусель цепная, где боярышник, у доски почёта встретимся — решительно предложил я Иринке встречу романтическую.

Это мы в комнате комитета комсомола сидели за столом.

Иринка перебирала какие-то карточки и после моих слов взглянула на меня теми самыми, выразительными глазами.

- Обязательно встретимся, только дай мне закончить дела — строго ответила она.

- В семь часов, ладно? — напомнил я волнуясь внутренне.

- Хорошо — ответственно сказала она.



***



Так вот поляки. Родственники по мамкиной линии. Она родом из западной Белоруссии. А вот после Великой войны весь семейный «табор» в места восточные подался. Но пока родственные семьи катились-ехали, то по дороге успели напиться, поругаться и разойтись в разные стороны. Одни в Белую Русь, другие в Польшу. Потом помирились, но что сделано, то сделано. Теперь же все мотались друг к другу в гости и пели песни про Олесю.

Ну в общем гостили они у нас часто. Нравилось им тут. Особенно дяде Стаху. Его жена Ирэна ходила по театрам и выставкам. Сын Ярик тусил с моим старшим братом и студентками из нашего подъезда. А мелкая, Агнешка топала с родственниками на речку и в парк на каруселях кататься.

Короче в Польше только бары со стриптизами, а тут культурный слой и все улыбаются солнцу, даже соседские евреи. А ещё томатный сок продавался в гастрономе в длинных конусных колбах, вкусный. Кто пил тот не забыл.

Ну да ладно. Значит дядя Стах. Он не просто так у нас тут столовался, не по идейным соображениям и не по шпионским замыслам. Он был национально ориентированным пьяницей. И да, у себя в Речи Посполитой, он числился знатным выпивохой, на спор бился в алкогольных батлах с другими «пшеками» и всё такое. Его уважали и ценили не только окружные pijacy, но и kurwi. Я тогда ещё не знал кто это такие, но думаю Стах нравился всем, даже соседке тёте Вале, что самогон гнала для интеллигентской прослойки нашего района.

А самогон тут собственно на первом месте, а так же дядя Коля и мой батя. Эта троица имела лютый запас прочности для пьяной лавочки. Ну ещё дядя Петя с Сахалина. Ты читатель, не запутался ещё с родственниками? Но куда тут без них? Да никуда.

Вчера дядя Стах подарил мне джинсовую куртку, настоящую «ёлочку», Бонанзу. И ею сегодня я хотел удивить секретаря комсомола, ну и ещё чувствами конечно, я ж не «фарца» какая.

В общем в этот вечер наши бойцы решили не сидеть в квартире, а просто пошли в гараж. Там в кооперативе и единомышленников больше и жёны не шипят.

Намечался самый мощный забег по стаканам и стопкам насколько я помню. Дядя Стах был подготовлен и рвался в бой. Но соперник у него был один — дядя Коля. Его у нас ещё никто не опрокинул наземь в хмельном поединке. Это даже я знал, а уж остальные и подавно. Так или иначе ближе к вечеру в квартире стало тише.

Потом свалили брат и Ярик. На танцы конечно, а куда ж ещё? Танцы. Что за дурь такая? Топчутся там под «Снег кружится» или «По французской стороне». Пыль столбом, прожекторы спёртые со строек мигают, а барабанщик в такт не попадает. Это разве танцы? Вот у нас в ДК народники отплясывают, ноги выше головы и никаких электрогитар, одна гармошка. Впрочем ВИА — это тема! У меня у самого гитара со звукоснимателем на пластилине и радиола «Рекорд». Так что про народников я зря. А может и не зря. Всему есть место под солнцем.

Но солнце уже зашло. И мне бы пора в парк к доске почёта, на пост номер два.



***



Это сегодня в парке вечером темно и по кустам наркоманы рыщут. А раньше там фонари горели и люди по аллеям словно по садам Эдема прогуливались, смеялись и порой даже курили возле урн. И никаких «закладчиков» и стрёмного рэпа.

Короче я за доску почёта спрятался и ждал свою Иринку словно поэт Пушкин иль там гимназист какой. Волновался я. А кто из нас не волновался?

Одно дело в школе или во дворе в компании знаки подавать, а другое - официально по вечерней аллее разгуливать, за руку держась. Впрочем про руку я и не думал даже.

- Ты чего тут прячешься? — услышал я милый голос.

Иринка уже стояла рядом в красивом зелёном платье и бирюзовых туфлях на невысоких каблуках. На плечах у неё что-то пушистое было наброшено, я так и не понял что. Но выглядела она как актриса из французского кино. А у меня один ботинок в грязь попал и не хорошо это.

- Вот какая ты красивая Ира — сказал я хриплым басом, что бы соответствовать моменту.

- Обычная я, пойдём гулять, как все гуляют — ответила она мне.

И мы пошли. И руку она мою сам взяла и повела как ребёнка малого на свет фонарей, под песню «Сумерки», что с танцплощадки раздавалась. И было это хорошо. И мир стал понятен и сердце успокоилось. И мы говорили, говорили и... говорили. А руку её я отпускать и не хотел вовсе.

В небе звёзды начали поблёскивать, ночные бабочки на фонари бросались, а на агитплощадке кино «В зоне особого внимания» крутили.

Но моё внимание было ещё более особенным. Я смотрел на Иринку, её глаза, нос и платье. И это стоило того поверьте мне.

Она улыбалась мне и иногда легонько толкала в плечо лбом. Словно бурёнка из мультфильма. Эй, не ржать там на задней парте. Как умею так и описываю что было, я ж не Пелевин какой.

И знаете, я бы так и ходил со своей девушкой, с секретарём комсомола, по этим милым аллеям до пенсии, но кто будущее строить будет? Да и холод сентября подлый и жестокий о себе напомнил.

И тогда я накинул ей на плечи, нет не «пиджак наброшенный», а куртку джинсовую (что дядя Стах подарил).

- Зря ты это, у меня шаль тёплая — улыбнулась Иринка, не оценив Бонанзу.

Да я уже и сам понял, что дурак, но забрать джинсуху не решился, ибо «самцы пердят громко» как говорил один мой знакомый сосед-сиделец. Но видимо это был не тот случай. Моё тело быстро охлаждалось, а майка разрисованная какими-то газетными текстами и картинками особо не грела.

И тут появилась Констанция с подругами…



***



Да появилась моя Констанция. А с ней чёртовы одноклассницы. И это был недобрый знак.

Я вам не говорил, но стоило бы. Существовало у нас во дворе некое братство мушкетёрское, ну после всех этих Дартаньянов-Боярских и миледей киношных. И бродили мы по району в шляпах и со шпагами как пугала. Шпаги так себе - ветки с пластиковыми крышками от банок заместо гарды.

Но зато встречи с гвардейцами были эпичными и иногда увечными. А с «Рошфором» (пацаном из параллельного класса) мы вообще враги лютые были. Это продолжалось пару месяцев, после чего было решено эти детские забавы прекратить. Не по комсомольски всё это, не по взрослому. Но вот иерархия и ролевые традиции таки остались.

И я конечно же был Дартаньяном, а за мной была официально закреплена Констанция (соседка, красавица Ленка). И я обязан был защищать её, обожать и реверансы всякие отвешивать. Без вопросов и политической повестки. Благородство оно такое.

Ну значит пока мы с Иринкой стояли у ограды танцплощадочной и я даже приобнимал девушку за плечи холодными руками, появились эти самые мушкетёрские проблемы.

- Лен, а разве не тебя этот Дартаньян должен выгуливать? — прозвучал в вечернем воздухе бестактный вопрос какой-то рыжей школьницы.

- Обязан, да — подтвердила другая Ленкина одноклассница.

Сама же Констанция молча смотрела на меня словно товарищ Берия на расхитителя социалистической собственности. Взгляд её был тяжёлым и унижающим все достоинства как мушкетёра, так и комсомольца.

Я инстинктивно встал за спину Иринки и слова позабыл какие во мне были. Нет я не испугался, но был смущён и растерян. Игры то детские, но ответственность никуда не далась.

Было время когда мы отвечали за тех, кого приручили. Ну или хотя бы клятву давали. А клятва была и даже при свидетелях. Это сегодня все треплются и обещают, а потом кладут болт на всё обещанное. Время чистогана и пустой болтовни. А тогда всё чётко и никаких пресс-секретарей.

- Лена, ты завтра можешь написать заявление по своему вопросу и мы вынесем его на рассмотрение бюро — едко и похоже даже ревниво посоветовала Иринка моей фаворитке.

- А мы тебе сейчас как раз и заявим по карточке — был ответ рыжей школьницы.

- Ну вы это, хватит борзеть, фрейлины — проснулся я от нелепого смущения.

- Где ваша шпага, сударь, шляпу где потеряли? — раздался голос другой одноклассницы.

- Нет, шпаги, нет шляпы, идите вы спать девчонки или к фонтану, там фонари. — грозно и по мужски ответил я на женскую агрессию.

Теперь уже Иринка держала меня за талию сзади ища защиты.

В этот момент Ленка решительно и тоже как бы по мужски смачно плюнула мне в лицо унизительной слюной. И я стойко пережил это унижение, ибо «самцы пердят громко».

- Это авансом тебе, сударь — подытожила одна из школьниц.

После этого девчонки торжественно отчалили и на танцплощадке заиграло «Пора, пора, порадуемся на своём веку...». А может и другую песню там запели, я не помню.

Но вот всё это создало напряжённую атмосферу в романтическом вечере той советской осени.

- Пойдём что ли в беседку — дёрнула меня за руку Иринка.

- Нет, я тебя здесь поцелую — почему-то дерзко ответил я.

И ведь поцеловал. Как мог, как умел, грубовато наверное, но страстно. И она не отстранилась, не хлестнула меня по щам ладонью идейной, нет. Она прижалась ко мне как в кино французском, и это длилось от Рождества Христова до Фестиваля студентов в Гаване или даже больше. Мгновения первого официального поцелуя надо помнить как воинскую присягу, иначе жизнь сломается как страна моя после 91-го.

В общем, когда мы покончили с комсомольскими лобзаниями, на танцплощадке уже играли «Мечты сбываются» Антонова. И ещё о себе напомнил мой мочевой пузырь. Всё-таки холод штука подлая.

Но я уже мог сказать - «Ира, ты постой тут, а я быстро». И я сказал, и она кивнула, и я побежал. Тут не далеко.



***



Да тут не далеко. Знаковое место — сортир с каноническими «М» и «Ж». Крепкое кирпичное строение в тёмном уголке парка принимало в своих стенах людей тоскующих как по самому малому, так и по чему-то большему. И был он бесплатен и ещё за ним курили те, кому курить пока что рано, пионеры например. А так же там разрешались противоречия между самцами, как антагонистические, так другие какие. Один на один, в присутствии болельщиков секундантов, без «пердежа» дурацкого.

И именно здесь, выходя из-за ароматной перегородки я понял, что вечер перестаёт быть, нет не томным, а скорее идеологически выдержанным. Да именно так.

А всё потому, что передо мной стояли Констанция, её свита и чёртов «Рошфор».

Вот он то и не вписывался в мои мечты, которые сбываются. Он смотрел на меня, а я не него.

То что нынче показывают в ММА — жалкие показушные переглядки. В тот вечер мы смотрели в глаза друг другу как два классовых врага. Прям по Марксу смотрели, без компромиссов.

- Ты предал подругу королевы, ты не мушкетёр, а шляпа — сказал «Рошфор» зловеще и был прав.

- А ты слуга кардинала и вообще граф сучий — ответил я и возможно был не прав.

- Он с комиссаршей ходит — пискнула рыжая школьница.

На этом мирная дискуссия закончилась. И началась дискуссия иного рода.

«Рошфор» бодро сократил дистанцию и всадил мне в ухо добрый апперкот. Он занимался боксом, а я стилем дворовой шпаны, ну то есть без правил и дурацких ритуалов. Короче надо бить как можно подлей и неожиданней.

Правда в голове у меня уже играли цимбалы и шумел камыш. Деревья гнулись и я согнулся, что бы не потерять равновесия и достоинства. Затем я развернулся в надежде выиграть время. И в этот момент чёртов «граф» вложился левым прямым, чтобы выбить из меня всё самосознание через голову. И это был его прощальный гудок. Он навалился на меня сзади, а это плохая идея для бокса.

Локтем в живот, пяткой между ног и кардинальская шестёрка согнулась вопросительным знаком.

Далее разворот, руками за голову и об колено (так меня сосед-сиделец учил). Кровь брызнула из носа «Рошфора» как из сеньора помидора, то есть в разные стороны. Последним штрихом был удар с носка в тот же самый нос.

Хорошо что он был тренирован и вовремя сообразил, что в данной ситуации лучше делать «Себастьяна», ну или бежать если по русски. И «Рошфор» бежал не совсем ровно, но очень быстро.

А я был в гневе и всем телом ощущал комплекс победителя. Я гнался за «Рошфором» и ревел комсомольским голосом - «Стой сука, я убью тебя, курва матка...».

Да я осрамил боевой кличь классическим польским матом и это слышал наверное весь район.

Да черт с ним с районом. Это слышала Иринка. И не только слышала но и видела. Видела как я с потусторонним лицом выскочил на освещённую аллею, в предельно омерзительном облике. Видела как я, порывисто дыша, обводил окрестности в поисках любой жертвы. И когда я обнаружил её саму, с глазами как у совы в плохом смысле, не в хорошем, то тут произошло самое дикое.

- А ты чего смотришь, ну? — безумно спросил я у испуганных глаз.

Глаза эти хлопнули, раз, два, потом ещё раз и в них появились чёртовы слёзы.

А я дышал и смотрел. Смотрел как она бросила на землю мою джинсовую куртку (дядей подаренную), как обиженно покинула наш поцелуйный уголок возле танцплощадки. И так я стоял, так и смотрел. Дурак дураком.

Ну подрался, ну обматерился, ну с кем не бывает? Да со всеми. Но вот вопросы. Они хуже ответов, хотя что может быть хуже? Сколько говна в мире от этих - «А ты чего смотришь?», сколько войн и конфликтов. Впрочем, читатель не дурак, он всё поймёт на трезвую голову. И всё простит.

А вечер уже к ночи близок. И ВИА инструменты собирают. Народ потянулся кто туда, но не в сберкассу.

Во мне что-то щёлкнуло и гнев пропал. Осталась только досада и какая-то неопределённая муть на вроде вины или совести.

И пошёл я вон из парка в пыльной Бонанзе, во двор свой, где липы качаются и нетопыри мошек ловят в звёздном небе.

Там лавочка и стол. И никто не «пердит громко», никаких «курв» и «маток». Только сверчки и рыжий кот на дереве. Сел я на лавочку и руками голову сжал, что бы не гудела.

- А здорово ты «Рошфора» уделал — услышал я мягкий голос Констанции.

- Наверное — буркнул я не поднимая головы.

- Я прощаю тебя.

- За что?

- За всё и за комиссаршу твою.

- Дура ты.

Я почувствовал как нежные руки легли мне на плечи и тёплые губы прикоснулись к моей полыхающей щеке. Это было странное мгновение и волнительное. Короткое как «клик мышки».

Я поднял голову, но увидел лишь короткую юбку и белую кофту, мелькнувшую в темноте. Эта кофта-юбка быстро просквозила к подъезду и скрылась за дверью. И снова тишина. Может мне это привиделось? Может...

- Ja pierdole twoja wodka, zbyt silny – раздался вдруг знакомый голос.

- Крепкая для вас дураков, а нам нормально – отвечал ещё один знакомый голос.

Тут же на свет подъездного фонаря из-за угла дома вырулила троица апокалепсиса: дядя Стах, дядя Коля и мой батя. Поляк висел на русских плечах как «спаситель». Его ноги вяло перебирали твердь земную, но красное лицо было полно скорби и разочарования. Я не раз ещё видел такие лица в будущем. Да и сейчас часто вижу.

Но тогда, в общем и целом, для меня это была картина если не триумфа, то уж точно гордости за свою советскую Родину. И любить эту Родину надо так, что бы «не было мучительно больно за...».



Я вздохнул, встал и отправился помогать родственникам завершать путь к милосердной кровати.