О жизни, смерти и любви. Взрослые сказки ©Ятаган

Супер, хорошо написано, спасибо!

Солнце миров

Укажи на мои недостатки:
на то, что пью много,
на ноги,
на мою застенчивость.
Не забудь о животных
повадках и о
самом страшном
из качеств —
доверчивость.
Сердце моё истыкай
пальцем,
грязным ногтем,
залезь под кожу,
чтобы сделать мне больно,
нужно стараться.
Я верю, детка,
ты сможешь.

И. Пинженин.

А может все еще можно забыть? Забыть и повторить то, что когда-то было счастьем. Или хотя бы называлось «счастьем».

Я иду по улице. По асфальту, который медленно засыпает мелкий снег. Иду, не разбирая пути, хотя смотрю прямо себе под ноги. Негромкий девичий смех заставляет меня вскинуть голову. Чуть напрягаю зрение и вижу влюбленную парочку, стоящую под фонарем. Почему под фонарем? Ведь целоваться удобнее в темноте.

Парень наклоняется к своей любимой, и... Виски пронзает приступ внезапной боли, а по сердцу, сгоревшему вчера вечером, хлещет крапива. Я сжимаюсь от жалости к себе. Это проклятое чувство зарождается где-то за ушами и доползает до замерзших яиц, заполняя собой все нутро.

Девушка бросает быстрый взгляд, что-то шепчет своему кавалеру, и тот смотрит на меня со смесью угрозы и предупреждения. Ох, дружище, как знакомо твое чувство. Когда-то я также смотрел на тех, кто лишь посмел глянуть на мою любимую.

А я не могу сдвинуться с места. Я прирос ботинками к этому чертову асфальту, врос в него до самой магмы Земли. Но что еще хуже: я не могу отвести взгляда от влюбленной парочки под желтым фонарем.

Внутри зреет вулкан. Вот-вот и он вырвется наружу. Сметет все и всех: эту улицу, этот дурацкий фонарь и этих наглых сопляков, нахально лижущихся у меня перед глазами.

Парень обнимает девушку за плечи и уводит ее. От греха подальше, не иначе. Они так и уходят, а девчушка бросает в мою сторону осторожные взгляды.

Чувствую, что отпускает. Вцепившаяся когтями в сердце черная злоба, уходит, оставляя за собой тягучий густой след небытия.

Я не живу. Мало того, даже не существую. Меня нет, потому что мир сдох вчера вечером. Когда моя жена сказала, что уходит к моему брату.

Я не помню, что кричал тогда. По-моему, даже ударил эту тварь. Очнулся, услышав, как клацнул за ее спиной английский дверной замок, оставляя меня в одиночестве.

Зигзаги судьбы. Проклятая жизнь делает крутые повороты, как машина на горном серпантине. То, что еще вчера казалось незыблемым, сегодня покрывается прахом. Становится тленом, как мертвое тело, сгрызаемое червями.

Помню, как, не чувствуя вкуса, залил в желудок бутылку водки и рухнул прямо на ковре в гостиной. Раскинул руки и уперся глазами в люстру на потолке. По ободранным стенам скользил отсвет фар от проезжающих машин. Мы хотели сделать ремонт и сняли старые обои. Мои дела немного пошли в гору.

— Ты хотела зеленые, но я уговорил тебя на синие, — сказал я каркающим голосом.

Меня внутренне штормит, как во время качки. Чувства прокачиваются широкой гаммой эмоций: от «вернуть, забыть и простить» до «пошла вон, дрянь!»

Водка согрела нутро и расцветила комнату мрачными красками. Я закрыл глаза и сразу расхотел жить. Недаром я никогда не верил в Бога. Его нет. Если бы Он был, я бы тогда умер. Просто и незатейливо. Тихо и спокойно.

Пьяная дрема окутала мозги и опустилась на глаза грязным ватным одеялом. Уснуть и проснуться в другом мире: там, где нет предателей, втыкающих отточенный кинжал в твою расслабленную спину. Уснуть и забыть десять лет, проведенных, как в глупом счастливом сне. Уснуть и не просыпаться вовсе.

Она пришла туда, куда ее не звали: в мой пьяный сон. С загадочной улыбкой расстегнула роскошный шелковый халат, который я подарил ей на какой-то очередной праздник, и подошла вплотную, обволакивая тяжелым ароматом «Опиума». Эротические сны я видел только в далекой юности. А тут схватил бесстыжую за талию, рывком усадил на колени и впился жестоким жгучим поцелуем в дерзко манящую грудь.

Я драл ее жестко: так, как не трахал никогда. Глядя глаза в глаза, обмениваясь дыханием и влагой с ее горячим телом. На пике болезненного наслаждения неожиданно проснулся. Еще не отойдя от дикой скачки, оглядел пустую комнату и окончательно понял: я один.

Вот с этой самой минуты и до конца своих тусклых дней. До последнего вздоха в своей никчемной жизни. И тогда я заскулил, как щенок. Тоскливый скулеж перерос в вой. Я сел на ковре, обхватил голову руками и принялся раскачиваться, как маятник.

— Сука-сука-сука... — повторял шепотом бесконечно, как древнее заклинание.

Стоило закрыть глаза, как в памяти всплывало ее лицо. Проклятое подсознание подкидывало новые и новые воспоминания. Неясные фразы, полунамеки и жесты обретали смысл.

— Если мы разведемся, — однажды спросила она меня, — ты женишься снова?

Я тогда просто улыбнулся и не понял. Я ничего не понимал до сегодняшнего вечера. Или не хотел понимать. Сначала она восхищалась моим братом — близнецом. До того, что ревность скручивала меня в жгуты. А потом вдруг сменила вектор. Брат у нее превратился в тряпку и рохлю. Мне бы понять еще тогда, что это стало водоразделом. Что случилось самое страшное — измена. Но я ничего не понимал.

— Дрянь!

Кулак врезался в стену с ободранными обоями. Боль придала силы. Я молотил кулаками по стене, как по боксерской груше. Сбивая костяшки в кровь, рисуя собственной юшкой причудливые узоры на старой штукатурке. В какой-то момент узоры сложились в лицо. Ее лицо.

Мне пришлось замереть, потому что... Потому что женщин бить нельзя. Но потом ухмыльнулся и с удовольствием врезал по хитрой улыбке на стене. Когда-то этот изгиб пухлых губ казался мне чарующе-волшебным. Но сейчас я понял: так улыбаются грязные портовые шлюхи. А шлюхи — не женщины!

Когда я успокоился, кулаки были стерты почти до костей. Но стало полегче. Не намного, всего на чуть-чуть, но полегчало. Я знал, что она пошла к нему — моему темному двойнику. Сейчас сидит у него на коленях и жалуется на меня. Как бил, обзывал и не уделял внимания.

Черт! Черт-черт-черт! Сдохните оба. Как сдох я — самый болванистый болван на Земле.

Не-е-ет... Мысль делает причудливый поворот. Живите. Живите оба, чтобы я смог содрать с вас шкуры. И наслаждаться предсмертными криками.

Все это было вчера. А сегодня я просто бреду по улице, ненавидя всех. А особенно — случайных влюбленных. Так и подмывает подойти к сидящей на скамейке парочке и сказать:

— Спорим, дружище, что через десяток лет твоя голова увенчается рогами.

Словить в харю смачную подачу от возмущенного паренька, ударить в ответ и обозвать того дураком.

Пора возвращаться.

Подходя к двери квартиры, вижу, что она не заперта. Мне плевать на воров, плевать на весь мир, но... Сажусь на ступеньку лестницы и пытаюсь привести в порядок растрепанные мысли. Я почти уверен, что она там. Пришла, как ни в чем не бывало и сидит на моей кухне.

С трудом поднимаюсь и открываю дверь. Так и есть. Только она не на кухне, а шурует в шкафу. Нагнулась раком и копошится на полках. Достает шмотки, несколько секунд рассматривает каждую и бросает на диван.

— Что, — спрашиваю ее с порога, — братец денег на гардероб зажал?

Честно хотел, чтобы фраза вышла жесткой, как в кино. Но, уже произнеся, понял, что выгляжу жалко. Она вздрагивает, услышав мой голос, распрямляется и неспешно поворачивается ко мне. И тут меня опять качает, как дырявую лохань во время шторма. Хочется броситься к ней, встать на колени, уткнуться головой в ключицы и тихо завыть. Собираю в кулак все свои оставшиеся силы, чтобы не сделать этого. Но она понимает все, потому что на кукольном лице медленно проявляется та самая шлюхастая ухмылка.

— Это подарки, — протягивает певучим голоском, который я так любил. — А подарки — не отдарки.

Я делаю шаг вперед, но из кухни выходит мой брат. Кладет руку мне на плечо и разворачивает к себе. Я смотрю в его лицо, как в зеркало.
— Не надо, — говорит он. — Держи удар, как учил нас отец. Ты же мужик.

Вовремя ты напомнил мне об этом, брат. Ох, как вовремя.

— Убирайтесь оба, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Вон!

И они уходят. Он уводит ее, она держит на локте норковую шубу. Брат выходит первым, она оборачивается напоследок.

— Если хочешь знать, — почему я никогда раньше не замечал, какой у нее противный голос, — я всегда хотела попробовать с вами обоими. Это было бы... забавно.

Закатывает глазки к потолку и усмехается томной улыбкой. Дверь закрывается, отрезая очередной ломоть жизни. А я подхожу к окну, протираю стекло разбитой рукой, вижу их, выходящих из подъезда, и думаю... Девятый этаж... Если выйти в окно, есть шанс разбиться насмерть. Хороший такой, железобетонный шанс. Расплющиться лепешкой на асфальте и забыть обо всем. Коровьему дерьму, в которое превратится мое тело после удара, не бывает больно. Ему плевать, что по нему топчут сапогами и плюются.

Но вместо этого последним усилием воли рву к шкафу. Лихорадочно роюсь на полочках и ищу одну занятную вещицу. Я купил ее в Голландии, в секс-шопе. Разнообразить семейную, мать ее, жизнь. Есть! Нашел! Мягкие наручники с меховой оплеткой по краям.

Так-так-так... Занять мысли, чтобы взгляд не возвращался к окну, за которым идет приятный мелкий снег. Снег, в котором хочется утонуть навсегда.

Сотовый телефон. Набрать номер друга и выкрикнуть:

— Не спрашивай ни о чем. Просто приходи завтра утром. Дверь будет открыта.

Замок наручников щелкает, приковывая меня к батарее. Я отбрасываю ключ безо всякой надежды дотянуться до него. Если друг не придет, я рискую сдохнуть от голода. Откидываюсь затылком к ребристой поверхности батареи и закрываю глаза.

Уснуть бы, но как назло не спится. Как назло жажда вползает внутрь и царапает гортань. Сглатываю тягучую слюну и забиваю голову дурацкими мыслями. Почему у нас нет детей? Она сделала два аборта. Почему я не настоял на родах? Почему... Сплошные «почему». Одни ответы, но к ним нет вопросов. Потому что сначала хотели пожить для себя, потом поменять квартиру на побольше, потом проблемы с бизнесом: «давай подождем, милый, я еще так молода».

Пить хочется все больше. Вдобавок захотелось помочиться. Но с этим проще: отключаю стопор в мозгах, и джинсы промокают темным, резко пахнущим пятном. Запах аммиака бьет в ноздри. Морщусь от отвращения и жалости к себе.

А ночь такая длинная. И я говорю... говорю с той, которая так хотела «попробовать нас обоих». Бью по ее наглой роже, плачу и признаюсь в любви.

В тревожном забытье встречаю голос друга:

— Блин-н-н... , Васька, охренел, что ли?

Он бросается ко мне, неловко переворачивает, и я вскрикиваю от боли в затекших мышцах.

— Ключи где?! — рявкает он.

Мотаю головой по направлению к коридору. Друг матерится сквозь зубы, но бежит к выходу. Опускается на колени и внимательно рассматривает пол. Он очень близорук — мой друг. Но не носит очки и поэтому не водит машину.

— Есть, — слышу я его довольный голос.

Через пару секунд замок щелкает и освобождает меня из плена. Все еще ругаясь, Виктор тащит меня в ванную.

А потом мы сидим на кухне, и я пью обжигающий кофе.

— Что случилось? — спрашивает друг.

Поднимаю на него взгляд. Взгляд побитой собаки.

— Бросила? — спрашивает-утверждает он.

Мне остается только кивнуть.

— Так и знал.

Мой друг — психолог. Смешная профессия, но сейчас мне не до смеха. Я готов принять любую помощь. Он поднимается с табуретки, подходит к окну и начинает говорить... :

— Мужчины и женщины... Мужчины живут разумом, женщины живут эмоциями. Как бабочки. Это не хорошо и не плохо, это просто есть. Пока ты даешь своей женщине эмоции, она будет с тобой. Перестанешь их давать, она пойдет на сторону. Это тебе кажется, что десять лет совместной жизни вас к чему-то обязывают. А ей мало. Ей нужны эмоции.

— Какие? — спрашиваю я. — Какие эмоции после десяти лет брака?

Друг ухмыляется и пожимает плечами:

— Ну, мало ли... Был в моей практике случай один — там мордобитие раз в неделю, как по расписанию. И нормально, всем нравилось.

— Мне надо было ее бить? — я честно удивлен.

— Не обязательно, — отвечает друг. — У каждого по-разному. Но прошивка у всех одна. Нет эмоций — нет брака. Скажи, когда тебе последний раз делали минет?

Я откашливаюсь, потому что кофе встал в горле комом. На перекурах на работе я, конечно, хвастался, как мне отсосали ночью, но... В последний раз я чувствовал ее губы лет шесть назад.

— Вот видишь, — все-таки мой друг психолог, — уже тогда прозвенел звонок. Да, даже и не звонок. Колокол. Набат. Тебя сливают, дружище! Та-дамс.

Я не все понимаю, но чувствую, что где-то он прав. А безжалостный голос от окна продолжает говорить:

— Вспомни, как ты пришел ко мне пять лет назад. Со своей блондинкой.

Меня передергивает от воспоминаний. Тогда был день рождения фирмы. Я сказал приветственную речь и вышел покурить на воздух. Она работала у меня секретаршей.

Подошла, расстегнула джинсы так шустро, что я даже не успел очухаться, и припала горячим влажным ртом. Я даже чихнуть не успел, как кончил. Чистейший рефлекс!

Вот только домой потом я полз почти на коленях. И на ближайший праздник купил жене ту самую долбанную норковую шубу.

— Ты помнишь, как ее звали-то? — жалостливо спрашивает друг.

Настя ее звали. Я попросил написать «по собственному». Через неделю ее в фирме уже не было, и я вздохнул с облегчением.

— Вот в этом вся и разница, — резюмирует друг. — Ты изменил физически и забыл это, как страшный сон. А женщины... Женщины сначала изменяют в мозгах. Строят теории, проводят связи. Физическая измена для женщины — это самая, самая последняя ступень. Даже не изменяя телом, она может тебе изменить. В мозгах. Так что, дружище, тебя слили давно. Еще лет шесть назад.

— Но почему? Чего ей не хватало?

Друг пожимает плечами:

— Этого никто не знает. По-моему, даже сами женщины. Если бы кто-то нашел ответ на этот вопрос, все стали бы счастливыми в один миг.

От него тоже ушла жена. К его пациенту. Которого в свою очередь также бросила любимая.

Мы молчим несколько секунд. Каждый в своих думах. Братство брошенных мужиков, как сообщество анонимных алкоголиков.

— Что думаешь делать? — спрашивает психолог.

— Не знаю. Забью на дела, хочу подумать. Разобраться в этой гребаной жизни.

Друг качает головой:

— Плохая идея. Нет, сегодня отдохни. Выпей валерьянки и завались спать. Главное — не бухай, а то я могу и не успеть в следующий раз.

Честно говоря, именно этим я и собирался заняться. Насинячиться до поросячьего визга и упасть в постель. Но спокойный Витькин голос продолжает говорить:

— Я знаю, чего тебе сейчас хочется. Напиться, залезть под плинтус и зализывать там раны. Это кажется самым простым, но ведет в никуда. Вместо того, чтобы остановить кровь, ты разлижешь сердце до инфаркта. Завтра иди в офис. И улыбайся там. Даже если тебе кажется, что кожа на лице вот-вот треснет, улыбайся. Всем: секретаршам, бухгалтерам, уборщицам. А еще лучше — вызови проститутку. Пусть сосет тебе, как пылесос, пока ты смотришь телевизор.

Я ухмыляюсь. Нет, этот вариант не для меня. Я слишком брезглив. Не считая той блондинки, взявшей меня неожиданно и нахрапом, никогда даже не смотрел на других женщин. Моя всегда была лучше.

— Поехали, порыбчим в субботу, — предлагает Виктор.

Я — не рыбак, но тут вдруг захотелось застыть с удочкой на льду и забыть обо всем. Благодарно киваю в ответ, а друг уже накидывает в прихожей куртку.

— Запомни, — говорит он напоследок, — не синячить! Ложись спать. Я заеду вечером. Ужин тебе приготовлю.

Я решаю его послушаться и просто падаю на не разобранную постель.

квартиры уже опускается вечер, тишину разрывает телефонный звонок.

— Васенька, — журчит в динамике ненавистный голос, — не забывай, что машина приобретена в браке. Моя — половина. Когда делить будем?

— Да ты же ни дня со мной не работала. Какая половина?

— Ну и что? — голосок на проводе удивляется. — Я и не должна работать. Ты радуйся, что я с тобой десять лет прожила, хотя могла уже сто раз уйти. Было к кому.

Нажимаю отбой, потому что мне не хватает сил на разговор. Потому что в глупой моей башке взрывается атомная бомба. Она выжигает мысли и чувства. Каким же идиотом я был все это время?!

Придется продавать джип. Как ни крути, но она права. И за ее спиной — мощная защита: мой единокровный братец. Юрист по бракоразводным процессам. Какова ирония судьбы! Еще лет семь назад он обронил фразу:

— Если вдруг понадобятся мои услуги — обращайся.

Обращайся, твою мать. Но нет! Моего железного коня она не получит ни при каком раскладе.

Хватаю с полки ключи и документы на машину. Закрываю за собой дверь. Стараюсь делать все быстро, пока не передумал.

Джип приветливо мигает сигналкой навстречу и успокаивающе урчит мотором. «Прощай, мой верный друг», — думаю я под тихий скрип снега под колесами.

Мы едем с ним по длинной-длинной трассе. Мотор послушно набирает обороты, и стрелка спидометра упрямо ползет за сто двадцать. Я мчу к заколдованному месту, где каждые две недели на дорожном столбе появляется новый поминальный венок. Не знаю, что будет со мной, но надеюсь на удачу и свою машину.

Я подъезжаю к «перекрестку смерти» тогда, когда спидометр показывает сто семьдесят. Выворачиваю руль и направляю нос джипа в бетонное ограждение дороги. Рефлекторно сбрасываю скорость и не чувствую удара. Последнее, что я вижу — это взорвавшаяся подушка безопасности и осколки лобового стекла, летящие мне в глаза.



Как странно. Почему ничего не болит? Почему темно? Я ослеп от удара?

Не чувствую ни рук, ни ног. Влажная темнота вокруг удивительно... безопасна и спокойна. Наверное, так чувствуешь себя в материнской утробе.

Хочу спросить: «Есть кто живой?», но вдруг понимаю, что у меня... нет рта. И спрашивать нечем. Где-то на задворках сознания колышется мысль, что и некого. Вокруг ни души, я один. Но мне почему-то не страшно. Отчего-то я уверен, что меня есть, кому защитить.

Словно сквозь ватное одеяло доносится голос. Я не слышу его, потому что ушей у меня тоже нет. Я его ЧУВСТВУЮ. Это такой... родной и ненавистный голос. Так говорит мой брат:

— Если ребенок родится в течение трехсот дней после развода, он будет считаться ребенком твоего мужа.

Ему отвечает слегка запыхавшийся журчащий голосок:

— Знаю, дорогой. Ты же мне в этом поможешь? Даже если Васенька потребует ДНК-анализ, что он сможет доказать?

Братец смеется:

— Мы с ним — однояйцевые. ДНК покажет то, что он может быть отцом ребенка с таким же успехом, как и я. Стопроцентной гарантии все равно никто не даст.

Они молчат. А я за это время пытаюсь понять, что происходит.

— Дорогой, — опять раздается ее голос, — ты же все продумал? Ребенок точно станет наследником? Не хотелось бы потерять фирму. Хоть и небольшая, но вкусненькая.

— Конечно, — успокаивает ее брат. — Черт, сейчас сам жалею, что десять лет назад дал Ваське совет, как обезопасить активы. Тот проклятый брачный контракт не давал тебе никаких шансов. Но ребенок наследует состояние в любом случае.

— Ты такой умный, — восхищается пока еще моя жена. — Умный и классный. А что мы будем делать с Васенькой? Не хочется, чтобы он сильно мучился. Все-таки я с ним десять лет прожила.

— Не волнуйся. Я уже все придумал. Он обожает свою машину и обслуживает ее строго в одной мастерской. Это дело времени и... денег. Езда на больших скоростях очень опасна. Спи, куколка.

Меня обволакивает тишина. Тишина и покой. Странная умиротворенность вползает в душу и баюкает мозги, заставляя отключиться от мира. Того странного мира, в который я неожиданно попал. Мне хочется спать. Долго и крепко. Все, что было до аварии, постепенно стирается из памяти. Я все забываю и засыпаю. На долгих девять месяцев.



Меня выталкивает наружу какой-то силой. А я сопротивляюсь, потому что боюсь покидать ставшее привычным убежищем. Слышу, как кричит какая-то женщина. Чувствую, как схватки пытаются выбросить меня из укрытия. Не имея сил сопротивляться, я плыву, помогая себе руками, по узкому, темному и влажному тоннелю к выходу. За которым виден яркий свет. Он манит к себе все сильнее и сильнее. И мне уже кажется, что я ничего не хочу так сильно, как оказаться там — в круге завораживающего света.

— Есть! — выкрикивает чей-то торжествующий голос. — Поздравляю, мамочка, у вас сын.

Я вываливаюсь в чьи-то огромные мягкие руки, чувствую легкий шлепок и открываю рот. Легкие наполняются воздухом, и я кричу.

— Какой горластый. — с умилением говорит та, которая держит меня на руках. — Какой сильный мальчонка. Весь в папочку. Жаль, что тот погиб так рано и не успел увидеть сыночка.

Я открываю глаза и пытаюсь прогнать мутное марево. Не получается, все выглядит размытым, как на старой испорченной кинопленке. Но я вижу женщину с раскинутыми ногами. Не знаю, кто она, но понимаю, что это самый родной мне человек.

Дверь распахивается, и я слышу мужской голос:

— Поздравляю Вас, Светлана Игоревна. Наследник компании «Солнце Миров» появился на свет. Вы становитесь его официальным представителем.

Мне знаком этот голос. Я слышал его, когда бултыхался в темноте. Он обещал мне скорую смерть. Мне, прежнему.

Я понимаю, что вот-вот опять все забуду и стану обычным ребенком. Но в одном уверен: я устрою моим родителям «райскую» жизнь.

© Ятаган
Это сообщение отредактировал ZM87 - 12 авг 2016 в 00:23

ну просто очень много слов, смысл в кнце размазан

Цитата (sam19751 @ 1.05.2016 - 15:00)

ну просто очень много слов, смысл в кнце размазан

14.57 опубликовано. В 15.00 поступил ваш ответ.

За три минуты вы успели это прочитать?

Писец, цезарь))))

Добавлено в 15:10
Судя по поступившим минусам - не успел прочитать.)))




Добавлено в 15:15
Я этого парня - сэма с кучей цмферок - еще больше люблю, честное слово.

Он такой.... незамутненный... Дурачок, правда но, по крайней мере, искренний.

Обратная сторона любви

Прошу воздержаться от политики.
ГГ - реально существующий человек.

Отнесу тело в ванную —
от вчерашнего надо отмыться.
Не доиграть мне в игру странную.
В полёте не остановиться.
Курю. Паровозю.
Прослыл выпивохою.
Ненавижу гундосящих.
За спиной суки охают.
Ненавижу предателей.
Сам предаюсь унынию.
Такую жизнь изнахратили —
был мальчик румяный —
стал синий.

И Пинженин

Август 05

Фром даск тилл даун. А-а-а-а, ля-ля-ля. Какую чушь иногда снимают в этом дурацком Голливуде. Смотрю и диву даюсь. Вампиры – как из ваты, зубы деревянные. Фу.
А вот девочка на сцене со змеей хороша, ничего не скажешь.
И ведь смотрю, как дурак какой-то, ей-Богу. Вот что я здесь делаю? Здесь и сейчас? Ах, пишу, скажете… Да ну, отвечу я.
Я просто пытаюсь не сойти с ума. Не выброситься из окна и не вскрыть себе вены. Да все нормально, только я остался один. Со вчерашнего вечера и, похоже, навсегда.
Что-то как скрутило, как скрутило три дня назад. Словно после жуткого похмелья, когда краски с одной стороны тусклые, а с другой играют незнакомым спектром. Так и я – открыл утром глаза, взглянул на фото своей жены на тумбочке, и… Словно по расслабухе под дых получил. Где, думаю, мои глаза все тринадцать лет были? Как я с этой уродиной их прожил? Блин, а я ведь с ней двоих киндеров заделал. Трахал ее по три часа кряду, как ей, «родимой», нравилось.
И что самое интересное: я к ней неделю не мог прикоснуться. Черт его знает, что произошло тогда. Ну, не стоИт на нее, хоть тресни. Я уже и порнуху смотрел, и свечи зажигал, и всякий массаж пробовал. Хотел, было, за Виагрой бежать, да как-то стыдно стало. Тридцать семь лет всего лишь. Меня бабки в аптеке засмеют.
Так и прожили неделю, как соседи: она меня с дивана на пол выгнала. Как раз три дня назад она мне скандал закатила. Импотент, кричит, толку с тебя никакого. Пойду, говорит, в бар сниматься. Там, в отличие от тебя, настоящие мужики водятся.
За ней дверь тогда захлопнулась, а у меня внутри как будто кто-то сдох. Коньки отбросил и лежит там в пузе, разлагается. Ничего не могу с собой поделать.
Ну полежал я чуток, да пошел на кухню чаю налить. Только чайник на плиту поставил, как дверь открылась. Анька пришла. Зареванная, как девчонка какая-то. Рыдает, глаза покраснели, нос распух. Говорит, извини меня, Ромашка. Не знаю, мол, что на меня нашло.
Я ее чуток приобнял, по спине погладил, в ухо чмокнул. Чую, зашевелился мой дружок. Да хорошо так раскочегарился. Ну, я и… отработал, как надо: как она любила – три часа. Благо, детей дома не было до самого вечера.
И вот лежим мы с ней на полу (до дивана не дошли) и я вдруг спрашиваю:
- Аня, а ты мне никогда не изменяла?
Через секунду я пожалел, что немым, как мой брат, не родился. Анька с пола подорвалась, как ошпаренная. По комнате заметалась, одежку поправляет, трусы натягивает. А лицо… краше в гроб кладут. Бледное, да с каким-то мертвецким отливом.
- Да как ты смеешь?! – визжит так, что я едва не оглох.
Блин, да я же просто так спросил, чего орать-то?
- Совсем мозги пропил? Или нашептал кто?
И тут чувствую, что закипаю. Как тот чайник, который я на плиту поставил и о котором мы оба забыли. Только у того свисток, а у меня вот-вот пар из ушей пойдет. Я рот раскрываю, да как рявкну прокурорским своим голосом:
- Заткнись, дура!
Она варежку захлопнула, на меня смотрит. И в глазах что-то плещется. А что, я понять никак не могу. То ли испуг, то ли обида. А у меня чутье щелкает. Как бывает на допросах: посмотрю на подследственного, и уже знаю – виновен. Доказуха – никакая, свидетели – шуты гороховые, а я точно знаю, что он виноват. Хоть на месте стреляйте, хоть на куски меня режьте, но виноват и все.
Подхожу я к своей Аньке, бормочу что-то ласковое и дурное (сам с собой в «хорошего» и «плохого» следователя играю), пытаюсь ее успокоить. Она, вроде, затихает; к груди моей обнаженной приникает и всхлипывает еле слышно.
- Рома,- бормочет сквозь слезы,- как ты мог подумать? Кто тебя надоумил-то? Покажи мне ту сволочь, я сама ей в глаз плюну.
Ну, я ее успокоил, да она за детьми в сад отправилась. А я чаю себе все-таки налил, сигаретку прикурил, да в окошко стою, дымлю. И неспокойно у меня как-то внутри, ох неспокойно. Как будто кто-то немытыми ногами по моей свеженькой могиле прошелся.
Ну, да ладно, думаю, и на старуху бывает порнуха. Ошибся прокурор, с кем не случается. Даже волка чутье иногда подводит, да он в капкан попадается. А уж человек…совсем плевое дело.

Значит, было это третьего дня. А вчера пошел я на работу; сел за стол, разложил бумажки и жду, когда очередного подозреваемого на допрос приведут. Чаю несладкого хлебнул и сижу, протокол почитываю. Глянул под стопку бумаг, а из-под нее краешек диска виднеется. Удивился немного про себя, потому что никаких дисков у себя на столе не помню, да и достал ДВД. В руках повертел, ничего не понял. Никаких опознавательных знаков на блестящей поверхности не увидел. Что к чему? А-а, помню, как подумал: наверное, Виталик фильм смотрел и забыл у меня на столе.
Виталик – это мой наставник раньше был, когда я стажером в прокуратуру пришел. Был наставник, стал сосед по кабинету. Он в свое время меня и с Анькой познакомил.
Думаю, гляну-ка я одним глазком, чем там зампрокурора города увлекается. Вставил диск в компьютер, на «Плэй» нажал.
Вот тут-то меня и накрыло по полной. По самую маковку водой захлестнуло, а сверху еще и кувалдой приплющило. Поначалу-то я думал, что какая-то жесткая порнуха Виталика вставляет. Трое мужиков в резиновых шлемах на головах приходуют одну тетку в черной резине. Подвесили на цепях и хлещут ее, бедолагу, чем ни попадя. У тетки глаза завязаны широкой лентой (лица не разглядеть), а в зубах красный шарик. Она и кричать-то не может, только мычит, как корова. На цепях вертится, головой едва-едва шевелит.
Я от отвращения чуть не блеванул. Не люблю такое, честное слово. Уже и выключить хотел, да один из садистов подошел к жертве и повязку у нее с лица снял. Ручищей своей по груди ее провел и прямо к камере поворотил. И висела там на цепях… моя разлюбезная Анька. Та, у которой я тринадцать лет назад стал «вторым» и «единственным». А она у меня – первой и единственной.
Охранник подследственного привел, а у меня руки дрожат так, что я карандаш сломал. На весь кабинет стоны да крики слышатся из компьютера. Едва выключить успел, чтобы не опозориться. Как допрос провел, не помню. О чем дурака напротив спрашивал, тоже не помню. Думал только об одном: какая гнида мне эту мерзость подсунула? У кого такое странное чувство юмора?
После допроса хотел Анькин номер набрать и все ей, проститутке, высказать, но передумал. Вспомнил, как Виталик меня, стажера зеленого, уму-разуму учил.
- Если хочется психануть,- говорил он мне,- посчитай до ста. Еще лучше до тысячи. Как посчитаешь, так принимай решение.
Я и посчитал. До трех сотен досчитал и решил не звонить. Вот вернусь домой, тогда поговорим. Нет, вру. Позвонил все-таки. Попросил детей теще на ночь отдать. Обещал сюрприз вечером. По голосу ее мерзкому понял, что наживку проглотила и явно будет к сногсшибательному секс-марафону готовиться.
Диск я аккуратно в футляр сложил и в карман куртки засунул. Золотой это диск для меня. Бриллиантовый буквально. На этом блестящем кружочке все мои тринадцать счастливых лет поместились.
Домой пришел, а Анька уже в халате шелковом. Под халатом явно ничего больше нет. Духами прет так, что глаза слезятся. На шею мне бросилась, давай ластиться, как кошка. Ей-Богу, едва не мурлычет:
- Соскучилась-то как, Ромашка моя полевая. Прямо извелась вся.
Ох, и трудно мне контроль над собой дался. Хотел отбросить эту дрянь к стене, да удержался. Только руки ее грязные от себя отвел и в ухо шепнул:
- Я запись интересную принес. Давай посмотрим, да попробуем, как там.
Аня удивилась слегка, потому что я таким не баловался ни разу, но согласилась. Бедрами завиляла и в комнату прошла. Я за ней. Даже не разувался. Зачем разуваться, если вдруг уходить придется. Так не буду же я на коленях перед ней шнурки завязывать.
Вставил диск в пасть дисковода и нажал «Плэй». Через пару секунд она закричала так, будто ее режут. Вцепилась ногтями в щеки и рванула со всей дури. Щеки мигом закровавели, лицо все перекосилось, глаза едва на пол не вывалились. Еще через секунду она свалилась на пол и задергалась там, как кукла. Орет благим матом, ногами дрыгает, голова мотыляется так, что вот-вот оторвется.
Я сначала на кухню за водой хотел сбегать, но остановился. Кулаки сжались сами собой. Так потянуло ударить, что едва сдержался. Она ко мне подползла, за колени обняла, скулит, как собака.
- Рома, прости. Они меня напоили. Ничего не помню, ничего не чувствовала. Что-то мне подсыпали, я только на цепях и очнулась.
Как я и тогда сдержался, чтобы ее не пнуть, не помню. У меня голова словно в тумане каком-то плавала. Перед глазами все расплывалось, и колени подгибались. Все силы в кулак собрал и спросил:
- Кто они?
- Не знаю,- ныла Анька.- Они в масках все время были. И молчали, я даже голоса узнать не смогла.
Блин, ну кто в нашем затхлом пятнадцатитысячном городишке может в такие игрушки играть? Развернулся я, как в армии по команде «Кругом» и из дома вышел. По улицам бродил, словно лунатик. Дороги не видел, обо все камни спотыкался. Чуть под автобус не попал, когда мне зачем-то вздумалось на другую сторону перейти. Очнулся только возле дома родительского друга – пастора баптисткой церкви.
Ну, думаю, сама судьба сюда мои ноги направила. Постучал в калиточку, услышал, как пес забрехал. Пастор на крыльцо вышел, фонариком себе под ноги посветил, да и открыл мне. Удивился так, будто мы с ним не вчера виделись, а три года назад.
- Ну, проходи,- пропустил меня во двор.
Сам огляделся странно, будто проверяя – нет ли за мной «хвоста», и калитку запер.
Я в дом-то вошел, а вот что дальше делать, как-то растерялся. Ну, не выложу я ему сразу, что моя супруга, с которой мы на алтаре венчались, оказалась шлюхой подзаборной. Но пастор – мужик умный, сразу понял, что я не в себе. Завел меня под локоток в гостиную, усадил в кресло, сам стул напротив подвинул.
- Рассказывай, Рома,- мягко так, как больному, сказал.
Я и выложил ему все, как на духу.Говорил, а сам глаза стыдился поднять. А как взгляд поднял, так чуть язык не проглотил. Пастор сидел, как будто кол проглотил. Спина прямая, лицо лиловое и сам еле дышит. Я, было, подумал, что его моя история до такого состояния довела. Хотел уже за водой бежать, но тут он голос подал. Откашлялся тихонько и каким-то странным тоном заговорил:
- Рома…если ты помнишь, я тебе еще перед свадьбой говорил, что порядочных женщин не осталось. Что все, как одна, продажные и лживые. Вспомни, как писал Екклезиаст: и нашел я, что горше смерти – женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, а руки ее – оковы; добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею.
- Помню,- перебил я его,- но причем здесь это?
- А притом, что все они одинаковы. Все одним миром мазаны. Никого не отмолишь и грехов не отпустишь. А не можешь запретить – возглавь. Надо было тебе, дурачку, меня послушаться и загулять до свадьбы, как все гуляют. На кого ты почти полжизни потратил?
Короче, пастор еще долго говорил. Смысла я особо не уловил. Что-то о том, что глупость это все – верность семейная, любовь и прочая чепуха. Надо жить так, как хочется. Потому что жизнь одна, а наверху с каждым грешником возиться никому недосуг. Смотрю, а у него харя раскраснелась, слюна брызжет, и сам он как-то надулся. И до того на маманиного поросенка Борьку стал похож, что мне аж смешно стало.
- Слышь, дружище,- говорю ему,- я что-то не понял. Так ты знал об Анькиных похождениях?
Пастор вмиг заткнулся, как рыба. Только глазами на меня лупает. Проглотил слюну и заюлил, заюлил, как блоха на сковороде:
- Как ты мог подумать, Рома? Да и вообще… все, что она говорит – правда. Сейчас такое творится вокруг, что даже неудивительно.
Вот чудно, так чудно. Я ведь ему об ее оправданиях ни слова не сказал, а он словно мысли мои прочитал.
- И что же она говорит?- спросил я осторожно.
Вот тут пастора совсем заклинило. Как программу на компе перемкнуло. Ни туда, ни сюда. Только рот открывает, словно сказать что хочет, а ни слова не вылетает. Махнул я на него рукой и вышел вон. На пса на цепочке прикрикнул и калитку за собой захлопнул с такой силой, что она, кажется, с петель слетела. Не знаю, я не оборачивался, только звук плямкающий услышал.
Домой пришел сам не помню как. Прошел опять не разуваясь, Анька на кресле клубком свернулась и лежит тихо, как мышь.
- Убирайся,- сказал я ей.
Схватил какую-то юбку, ей прямо в лицо швырнул. Она встрепенулась, на меня взглянула с испугом, стала быстро переодеваться. Вот тогда я вдруг и увидел ее во всей красе. Уродина уродиной. Толстая какая-то, зубы лошадиные, волосы – как пакля. Вся блеклая, словно рыба. Губы – варениками, нос – боксерский.
Как дверь за ней захлопнулась, так я и взвыл волком. Так мне хреново стало, что не описать. Виталику – наставнику своему бывшему – позвонил, хотел горем поделиться, да он что-то мямлить начал в трубку непонятное. Я и отключился от греха подальше. Сел в кресло, закурил. Пепел прямо на ковер стряхнул. Подумал, надо как-то себя в руки взять. И свой следовательский опыт подключать. Да что ж я не найду тех придурков? Да я же любого мерзавца на чистую воду могу вывести. Надо только мысли в кучу собрать и по полочкам разложить. Вот тогда я и решил завести дневник и каждый шаг туда записывать. Кто что сказал, сделал или подумал. По крохам буду собирать, каждый взгляд исподлобья намертво зафиксирую. Носом землю буду рыть, но тварей этих найду.

Август 08

На работе больным сказался. Я на кресле тогда всю ночь и просидел. Пачку сигарет выкурил, аж затошнило от дыма. В комнате – словно туман повис, вздохнуть тяжко.
А утром встал, кости затекшие размял, поясницу помассировал и в голове у меня словно спусковой механизм щелкнул. С таким специфическим звуком, когда патрон в ствол догоняешь и курок взводишь. Будто потерянный паззл на место встал и мозаика сложилась.
Кто мог мне тот диск на столе оставить? Кроме Виталика некому. То-то он мне толком ничего и не сказал. Как друзья должны реагировать? Помогать тому, кто в беду попал. А этот только сопли по телефону жевал.
А если это Виталик, тогда он и содержимое знал, не иначе.
Прошел в кухню кофе себе налить, да вместо кофе бахнул в кружку неразбавленного виски. Выпил залпом и опять задумался. Если поверить Аньке, то… То все еще можно забыть, вернуть, простить. Уродов тех я, конечно, найду. Каждому хрен его грязный оторву и в глотку заботливо забью. Чтобы наверняка. Но…
Вот почему в любой момент вылезает это самое «но»? Схватил я диск снова, поставил на комп и к монитору прилип. Противно было так, что слюнями захлебывался, но смотрел внимательно, не отрываясь. Запись была короткая – минут пять, не больше. Сначала один из них мою жену плеткой по бокам охаживал. До того, что она извивалась. Второй в это время сзади, со спины чем-то работал. А третий за соски все время дергал. То-то вспоминаю, что грудь у нее была воспаленная. Простыла, как мне сказала. Все чем-то мазала, чтобы болело не сильно.
Бац, есть! Поставил на паузу, изображение увеличил так, что оно крупными пикселями пошло, но электронные часы с датой я на полке позади этой великолепной четверки узрел. Неделю назад это было. Ровно в тот самый день, когда у меня хрен на нее напрочь упал.
Как-то странно она прореагировала на изнасилование. В тот же вечер ко мне клеиться начала. Ну, допустим… Если где-то в области действует группа извращенцев, то должны быть потерпевшие. Должно быть хоть одно заявление. Не убивают же этих несчастных, в конце концов. Моя-то вон вовсе живая, даже слишком, после такого приключения.
Набрал я номер одноклассника – оперативного мента и вопрос ему этот задал.
- Нет,- ответил он мне через час после звонка,- не было таких заявлений. Даже близко. Да и как в нашем болоте такая фигня случиться может?
Вот и может, одноклассник Гришка. А если случилось, то означало только одно: все было по согласию. Ни следов от побоев я у нее на спине не заметил, ни сильных болей (кроме сосков). Значит, били играючи, не кожаными плетьми, а подделкой.
И вот тут мне поплохело основательно. С кем я прожил тринадцать лет? От кого детей на свет родил? И где мои глаза раньше были? Да понятно где – в Анькиной манде. Натянул протухший пельмень до самых ушей и ни хрена вокруг не видел. Следователь прокуратуры называется. Под собственным носом собственную жену втроем ебут.
Бутылку виски я ту допил. А как допил, так песни пьяные орать начал. И «Ой, мороз, мороз», и «Выходили из избы деревянные жлобы». А как проорался, так опять Виталика набрал. Здесь уж я до сотни считать не стал. Просто набрал и все. И тупо слушал, как автомат отвечает: «Временно недоступен, перезвоните позже».
Позвонил на работу, на работе ответили, что следователь Копытко два часа назад убыл в командировку в Киев. Чует, падла, что жареным запахло.
Хотел помыться после бессонной ночи, да в дверь затрезвонил какой-то идиот. Я настежь распахнул, хотел рявкнуть этим «Свидетелям чего-то там Страшного» чтобы проваливали, да на глаза отца взглядом натолкнулся. А за спиной моего папашки усердно пряталась моя женушка.
- Выходи, давай,- весело сказал я.- Чего шкеришься, как неродная какая-то?
Та уже шаг сделала, чтобы выйти, но папаня ее опять за спину задвинул.
- Ты что творишь, негодник?- начал он.- Жену, Богом данную, посреди ночи почти голой выгнал.
И засопел, засопел, как индюк. Вот-вот и за ремень схватится, как в детстве мокроносом.
- Брось ты это дело, папаня,- говорю ему ласково.- не твое оно, поверь.
Анька за его спиной совсем в комок сжалась, только поскуливает тихо.
- Где дети?- спрашиваю ее.
- У моей матери.
- Завтра же чтобы дома были. Сама можешь убираться к тем троим, что тебя так своеобразно любят.
Папа и вовсе цветом радуги пошел.
- Да как ты смеешь?- заорал пожарной сиреной.
Да и сам на пожарку стал похож. Ей-Богу, вас всех что, заклинило на этой фразе? И смею, и имею, и делаю.
- Дай хоть вещи возьму,- жалобно попросила Анька.
А вот это завсегда пожалуйста. Я посторонился, их в квартиру запустил и ухмыльнулся, когда увидел, что они уже с пакетами прибыли. Готовились, значит. Ну-ну.
Я мешать им не стал, пошел на кухню покурить. Минут через десять как черт меня дернул зайти посмотреть: что же они там собирают. Стоит моя Анька в позе «зю» у серванта и кидает в пакет дедовские награды с войны. У меня прямо речь отнялась.
- Э,- заорал я, когда прокашлялся,- тормози на поворотах. Это куда?
Анька обернула и так удивленно мне отвечает:
- Ты же сам сыну говорил, что это его. А дочке обещал бабушкино золото. Я его тоже возьму, ты не против?
У меня глаза, как шары стали. Я от такой наглости даже задохнулся.
- Иди-ка сюда,- поманил я ее пальцем.- Не боись, бить не буду. Ты же знаешь, я женщин не бью.
Анька подошла почти вплотную. Я запах своих любимых духов учуял и меня просто передернуло. Вспомнил разом, почему неделю на полу спал. Воняло от нее. Чужими самцами воняло. От нее и раньше несло, но в тот раз как-то по особенному сильно. Потому она на всяких дезодорантах и прочей хрени просто помешана была.
Я пальцами ее за подбородок взял, она глаза чуть прикрыла, и я короткой подачей нос-то ей и сломал. Так просто вышло, сам от себя не ожидал.
Она за носяру схватилась и гнусавым голосом запричитала:
- Убиваю-ю-ю-ю-т!
Папа из другой комнаты ракетой примчался. Тут же ее утешать – обнимать бросился. По плечу поглаживает, в лицо заглядывает.
- Садист натуральный,- повернулся он ко мне.
Я только ухмыльнулся. Это я-то садист? Да ты у своей разлюбимой невестки спроси, какие она специфические наслаждения предпочитает.

И вообще, задумался я вдруг, какого черта ты с ней носишься, как наседка с яйцами? Кто она тебе?
- Боря,- всхлипывала меж тем Анька,- за что он со мной так? Я же ни в чем не виновата. Меня же опоили, усыпили.
Боря?! И давно, интересно, она моего папу по имени называет? Ладно, недосуг мне с вами воландаться. Обоих взашей вытолкал и спать завалился.

Было это, значит, 6-го августа. А 7-го я рванул в Киев. Дюже захотел с Виталиком пообщаться. Молодость нашу вспомнить, пьянки совместные. То, как он меня, необстрелянного, учил показания брать. Вот сейчас я на нем его же школу и проверю.
Я не гордый, в столице гостиницы обошел. Прокурорским удостоверением в каждой светил. Наставник мой нашелся в пятой – «Крещатике». На третьем этаже поселился. Дверь мне открыл пьяный в зюзю. Как меня увидел, так назад подался.
Я дверь тихонько за собой прикрыл, его за грудки схватил и осторожно так к стенке прижал. Зачем мне надо, чтобы он от страха раньше времени скопытился?
- Послушай меня, Виталя,- начал я задушевным голосом,- только не говори потом, что ничего не слышал. Сейчас ты мне внятно расскажешь, как тот поганый диск оказался на моем рабочем столе. И не дай Бог тебе соврать. Ты меня знаешь, я вранье за версту почую.
Виталик, было, к оружию рванулся, но пьяный - что с него взять. За складку на ковре зацепился и распластался, как матрац. Я пистолетик-то сам уже в комнате достал, когда через наставника переступил. Мерзавца этого на мушку взял и улыбнулся. Широко так, от всей своей большой души. Я, вообще, парень добрый. Иногда даже слишком. Помню, как один бизьнесмен у меня под столом свои собственные показания жрал. Так я вместо того, чтобы его промеж лопаток вдарить, от чистого сердца чайку налил. Ну, чего всухомятку исписанной бумагой давиться. Не знал, болезный, что показания в копии были. Что дали почитать, то и сожрал.
Виталик харю опухшую приподнял, на меня недобро посмотрел:
- Чего узнать хочешь, злыдень?
- Все,- с чувством ответил я.
- Уверен?- чуть осмелел этот наглец.
- Более чем,- заверил его я.
А пистолетик так и держу. Мало ли, что этому алкашу придумается.
Лучше бы не спрашивал. Виталик к чемодану подошел, замком щелкнул и таких дисков, как у меня, с десяток на стол вывалил. Ноут открыл, первый попавшийся туда всунул.
- Мы не всегда были в масках- говорил он мне.- Иногда ей хотелось предельной откровенности.
Они драли ее жестко. Так, как не трахал никогда я. Во все дыры. По очереди и одновременно. Виталик, мой папа и пастор.
- Твоя Анька до замужества была «плечевой». Подрабатывала с дальнобоями на дальних трассах.
Голос Виталика шел закадровым переводом. Я смотрел, не отводя взгляда. На ту, которая обещала мне перед алтарем быть верной. А я ведь достался ей почти нецелованным. Все ждал единственную. Ту самую, с которой до гробовой доски; в печали и радости; в болезни и здравии.
- Почему я об этом не знал? – спросил я Виталика.
- Мы так договорились,- ответил из-за плеча его голос.- О молчании. Ей всегда было мало. Даже нас троих мало, а ты… Ты трахал ее часами, она сама хвасталась. Только слишком нежный был, с ней надо было пожестче. Слушай, ответь, как мужик мужику: ты что-то принимаешь? Как можно три часа работать без перерыва?
Я перевел на него невидящий взгляд. Виталик шарахнулся в угол, опять споткнулся, рефлекторно схватился за меня, чтобы не упасть. И тут… наверное, тоже рефлекс сработал. Я руку протянул (а у меня не рука – ручища. 188 см. роста), да легонько цыплячью его шейку сжал. Ровнехонько, где артерия бьется. Виталик глаза закатил, да как подкошенный рухнул.
Я диски собрал и слинял домой. Там матери позвонил (она с отцом в разводе), попросил, чтобы детей к себе на несколько дней взяла, а сам устроил себе круглосуточный просмотр эксклюзивного порно.
До сих пор смотрю. Мне надо каждую деталь рассмотреть, каждое движение запомнить. Лица их свинячьи в памяти выжечь каленым железом. Каждый вздох, каждый жест, каждую улыбку.
Ибо…потому что участь сынов человеческих и участь животных — участь одна: как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все — суета! Екклезиаст.
Пришла пора кое-кому умирать.

Август 11

Звонок на сотовый разбудил. Я перед экраном так и уснул не раздеваясь. Как встал, так собственный запах в нос шибанул. С похмелья жуткого, с перекура такого, что кажется, будто даже выдыхаю сигаретным дымом. Противно стало до чертиков. Во что превратился?

Трубку взял и поморщился от крика в динамике.

- Жевтун,- орал начальник СОГа Тарас,- ты куда пропал? У тебя дело о взятках завтра в суде должно быть, а ты даже обвинение еще не предъявил. Подследственного вечером выпускать придется. И Копытко в командировку слинял. Мне прикажешь за всех вас работать? Эх, на восток бы вас, паразитов, отправить. Там бы попрыгали зайчиками.

Ух… меня словно ледяной водой обдало. Я первую волну мобилизации успешно профилонил.

- Через час буду,- буркнул в трубку и отключился.

Пока под обжигающими водяными струями стоял, все пытался понять: почему вся моя жизнь – как пожеванный бутерброд. Кому я там, наверху не угодил?

Из душа вышел, как из материнской утробы: свеженький, словно огурец. Сейф открыл, на собственный боекомплект посмотрел с удовольствием. Карабин охотничий – АК 47, 1972-го года выпуска. Немного переделан, чтобы очередями не пулял, но да ничего… на тех, кого надо, и одиночных хватит. Да личинку бойка я куда-то спрятал, чтобы сын случайно не выстрелил. А то он у меня дюже любопытный.

Едва на работу пришел, сразу Тарас прибежал. Как прибежал, так и орать начал, словно потерпевший.

- Ша,- сказал я ему,- последний допрос и я этому «откатчику» тряпочному предъявляю обвинение. У меня вся доказуха давно собрана. Завтра утром передаю дело в суд.

У Тараса от сердца отлегло. Он на стул напротив уселся и сидит, пятерней обмахивается.

- Копытко что-то не отвечает,- сказал мне.- Хотел его тоже на хрен послать, а телефон отключен.
- Запил, наверное,- буркнул я.- Или по шлюхам загулял.

Тарас улыбнулся широко, а потом и вовсе захохотал.
- Точно. Он это дело сильно любит.

Уже на выходе начальник обернулся и, хитро прищурившись, вдруг спросил:
- Ты зачем Аньке нос сломал?

У него жена в травме медсестрой работает. Видать, моя благоверная ей поплакаться успела.
- Заработала,- ответил я.

Тарас головой покачал:
- Ну, иногда надо. Иногда они кроме этого никаких слов не понимают. А уж Анька-то твоя и подавно…

Тут мне интересно стало. До того интересно, что я даже со стула встал и к Тарасу подошел.

- Ты что, тоже с ней трахался?
- Ну что ты, Рома?- искренне удивился Тарас.- Как ты мог подумать? Слухи ходили, не более. Слухи…

Похлопал он меня по плечу и дверь за собой прикрыл. Слухи, значит. Интересно, почему же они до меня не дошли?

- Аня,- спросил я ее в первый вечер, когда домой провожал,- а чего ты больше всего хочешь?

Помню, как она улыбнулась. И от этой улыбки вместо Луны на небе появилось Солнце. Да до того яркое, что я аж зажмурился.

- Выйти за тебя замуж,- ответила она.

Сказано-сделано. Через два месяца свадьбу играли. Я тогда как раз старлея получил и из стажеров в СОГ перевелся на полную ставку. На хозяина того кафе, где свадьба гремела, я уже доказуху собирал. Да меня за руку остановили, там в том деле тогдашний прокурор был замешан. Который потом в область ушел.

А я пьяный тогда был до чертиков. Микрофон взял, чтобы приветственное слово жениха сказать, да и ляпнул сдуру:
- Я на месте этого кафе еще на танке потанцую.

Ух и перепугались они все. Я и по трезвяку могу зарядить не глядя, а уж по пьяни совсем удержу не знаю.
А слухи доходили, только я им верить не хотел. Все думал, что завидуют моему счастью. Что мстят за что-то.

Значит, было это девятого. Десятого вечером я к пастору в гости пошел, присвистывая. Калитку он открывать мне, конечно же, не хотел, но да это дело нехитрое. С ноги ударил, да она с петель слетела.
Да, еще пса я его утром котлеткой с отравой накормил, чтобы он у меня под ногами не путался.

Хозяин от меня в спальне спрятался. Под кровать. Как ребенок, ей-Богу. Можно подумать, я его там не найду.
- Вылезай, отче,- крикнул я.- Вылезай, а то хуже будет. Вообще тогда на хрен дом спалю. Поджаришься, как Жанна Д`Арк.

Отче крякнул, что-то пробормотал, но из-под кровати вылез. Весь в пыли, глаза дурные.

- Рома, сын мой,- начал этот паскудник проповедовать.- Вспомни, я тебя предупреждал.

Я глаза круглые удивленные сделал:
- Ты что, святой отец, думаешь, что я тебя убивать пришел? Ты же меня крестил. Как можно? Я поговорить пришел. Поговорить, кино посмотреть и душу твою грязную от демонов очистить.

Поверил, дурачок. Расслабился, вздохнул свободно.
- Рома,- опять балалайку свою завел,- женщины – суть зло. Вспомни, как говорил Екклезиаст…

Вот тут я ему под дых и зарядил. Заманал он меня своим Екклезиастом натурально. Пастор пополам согнулся, воздух из легких со свистом выпустил. Я на всякий случай еще по маковке его шарахнул. Чтобы не мешался.

Потом на стул усадил (тяжелый, гад. Не иначе ни одного поста не соблюдал, праведник), простыней примотал. Пока пастор в отключке вздыхал, я у него скотч нашел. Поверх простыни, как коконом заклеил. Отошел чуть поодаль, на свою работу полюбовался. Красота!
Рот ему заклеивать не стал, пусть говорит, а то мне скучно станет. А я – парень веселый, поговорить дюже люблю. Только окна задраил намертво, чтобы соседей ненароком не разбудить.

А пока я у него в гостиной ящики перерывал в поисках киношек, тех что от 18 лет и до бесконечности, пастор очухался.

- Роман,- услышал я его голос,- не сходи с ума. Давай поговорим.
- Поговорим, поговорим,- бормотал я.- До рассвета долго, успеем наговориться.

На пороге спальни я появился сияющий, как корабельная рында. С ноутом под боком и тремя дисками в руке. Похоже, отче успел избавиться от их большей части. А вот эти почему-то заныкал. Жлоб, одно слово.

- Готов?- спросил я пленника.- Начинается сеанс для взрослых.

Поставил ноут на тумбочку напротив его стула, включил в розетку и зарядил. Сам улегся на пасторовскую кровать без простыни и закинул ноги в берцах на подушки.

- Рома, не надо,- скулил отче.- Прости меня, не знаю, что она со мной творила. В нее словно бесы вселились.
- Ш-ш-ш,- остановил его я.- Сейчас самое интересное начнется.

Самое интересное началось. Но не то, чего ожидал даже я. Я тогда с Тарасом был в командировке на востоке. Расследовали военные преступления. Сука, меня там чуть не грохнули. А эти…

На супружеской постели, под свадебным фото. В другой комнате мирно сопели дети. МОИ дети!

Был один пастор. Все в камеру светил молочным своим пузом, да дряблой задницей.

- Рома…,- заныл этот скот,- я тебе все объясню.

Я молча встал, пошел в сарай и принес оттуда канистру с бензином. Когда эта сволочь увидела, с чем я пришел, у него волосы зашевелились.
- Ты не сделаешь этого,- забормотал он.- Я же крестил тебя.

- Вот поэтому,- ответил я,- сейчас твоя очередь. Только крестить буду не водой, а пламенем очищающим. Надо тебе, отче, перед Господом появиться чистеньким. А что от всякой душевной нечисти лечит лучше всего? Только огонь.

Падре сидел, облитый горючим. Лупал глазами и кровь стремительно отливала от его лица.
- Я не зверь,- зачем-то предупредил его я.- Дам тебе последнее слово. Говори.

Включил диктофон на сотовом и приготовился слушать. Пастор заухал совой, заплямкал губами и вдруг расхохотался. Бредовым смехом сумасшедшего.
- Последнее слово? Так будет тебе мое последнее слово. ДНК детям сделай, придурок. Она с нами без презиков веселилась. Они ее раздражали.

Я отошел подальше, посмотрел в дикие, безумные, водянистые глаза духовного своего наставника, чиркнул кремнем зажигалки и бросил ее в кокон.

А папашу навещу завтра. Очень мне хочется узнать, почему мои детки так похожи на моего красавца – кобеля папочку.

Август 12

- Жевтун,- Тарас влетел в кабинет,- слышал, что дом проповедника сгорел?
- Слышал.
- Говорят, помог кто-то поджечь.
- Плевать.

Тарас устроился на стуле напротив и пристально взглянул на меня. Я сделал самое невинное лицо и перебирал бумаги на столе. Что-то складывал в ящик, что-то отправлял в урну.

- Ты же к этому не имеешь отношения, правда?- спросил начальник.
- Я спал.
- Верю. Что с тобой происходит? Это из-за Аньки, да?

Я поднял на него тяжелый взгляд. Тарас вздрогнул и даже чуть отодвинулся вместе со стулом.
- Почему я ничего не знал?- спросил его я.

Начальник поднялся и отошел к стене.

- Бабе замуж надо было выходить. Детей рожать и все такое прочее. А из наших ее никто не брал. А ты же шесть лет в Киеве прожил. Пока в КГУ учился, да работал где-то там. Потом только сюда назначение получил. Ты же уезжал, она соплей тринадцатилетней была. Только потом в полную силу вошла. Ну, и… пока не стерлась окончательно, решила тебя захомутать. Ты же такой принципиальный был. Одна и на всю жизнь. Вот она и стала для тебя той самой – первой. Это Виталик придумал.

Поднялся я медленно. Ладонями в стол уперся, да на Тараса уставился. Не знаю, что он в моих глазах прочитал, но побледнел, как полотно.
- Не дури,- поднял он ладони.- Я к тебе с предложением.

Ладно, выслушаю, хотя и недосуг. Нет у меня времени.

- Мы знаем,- начал Тарас,- что Копытко – это твоя работа. И пастор тоже. Анька сидит дома и нос боится на улицу высунуть. Чего ты хочешь? Мести? Ну, давай я тебе ее на аркане притащу, да ты ее измордуешь до полусмерти. Тогда успокоишься?

Мне даже весело от его слов стало. Можно подумать, если бы я хотел ее убить, я бы этого не сделал.
- Ты что?- ответил я Тарасу.- Что ты мне предлагаешь? Она же святая женщина. Она, черт ее побери, мать моих детей. По крайней мере я на это надеюсь.

Тарас вздохнул тяжко, посмотрел на меня с жалостью и заговорил опять:
- Тогда у нас нет другого выхода, как сдать тебя. Рома, ты сам понимаешь, что ты натворил?

Здесь мне стало еще смешнее. И ситуация, вроде, трагическая, а я смеюсь, как дурак. Даже воды из графина хлебнул, чтобы смех этот глупый остановить. Отер рот и весело посмотрел на начальника.
- Тарас, ты меня что, первый день знаешь? Сам же многому научил. Так вот, я один за решетку не пойду. Все за мной отправитесь. Включая того осла, который сейчас в области. А уж «чистосердечные» буду строчить, как та швейная машинка «Зингер». Без устали, то есть. И всяческое сотрудничество со следствием клятвенно обещаю тебе прямо здесь.

- В общем-то я где-то так и предполагал,- ответил Тарас.- Поэтому у нас есть вариант Б. Даже два варианта Б. Либо несчастный случай, либо… ты не хочешь отдать своей Родине долг?
- Какой долг?- удивился я.- А что ж я по-твоему вот уже почти тринадцать лет делаю, как не долги Родине раздаю?
- У тебя неплохие шансы выжить. А как вернешься, там и все твои косяки простятся. Мы постараемся.

Дошло до меня. Наконец-то до меня хоть что-то дошло.

- Звони военкому,- процедил я,- пусть строчит повестку. Потому что я вас в покое не оставлю.

Тарас улыбнулся и вышел. А я отправился домой собираться. Я знаю, что не вернусь. Потому что не хочу возвращаться. Пусть папаша живет. Детям нужен дедушка.

© Ятаган
Это сообщение отредактировал ZM87 - 12 авг 2016 в 00:24

странный рассказ, но интересный! по моему, слишком большая предистория, к такой развязке. но это только моё, скромное мнение

Ятаган
Годно, зелень!

Цитата (Сварщег @ 1.05.2016 - 15:38)

странный рассказ, но интересный! по моему, слишком большая предистория, к такой развязке. но это только моё, скромное мнение

Наверное, вам никогда не изменяли.

Этот рассказ в первую очередь адресован тем мужчинам, которые любили, и которым изменили.

Добавлено в 15:45

Цитата (Ruslan34 @ 1.05.2016 - 15:43)

Ятаган Годно, зелень!

Спасибо)))

Как-то сумбурно...
Потоком выплеснуто. Нет, оно конечно всё понятно, но..
Кинули в море эмоций и разбирайтесь как хотите.
Ну и финал....Странен.

Но литературно, да.)

Цитата (Озверин @ 1.05.2016 - 15:54)

Как-то сумбурно... Потоком выплеснуто. Нет, оно конечно всё понятно, но.. Кинули в море эмоций и разбирайтесь как хотите. Ну и финал....Странен. Но литературно, да.)

Именно... кинули в море эмоций.

У меня вторая вышка - юридическая. У меня дочь и зять - адвокаты по бракоразводным.

Я этих мальчиков, которым изменили, и которые стоят на грани самоубийства, повидала много.


Этот рассказ - чистые эмоции. Не надо изменять. Вот так реагируют мужчины на измену.

рассказ неплох-развязка скомканная

еще одно доказательство что мир по большому счету это полное безумие которое мы безуспешно пытаемся привести к общему знаменателю



Это сообщение отредактировал ЛИТРПИВА - 1 мая 2016 в 16:10

неАсилил, но осуждаю, ибо нехуй!....

Цитата (deniskomaro @ 1.05.2016 - 16:08)

неАсилил, но осуждаю, ибо нехуй!....

Телевизор не смотрю, поэтому не в в курсе. Понятно.

Не читал, но осуждаю.Тоже понятно.


Ведь главное - это количество постов заиметь. Чтобы потом понтануться - да кто вы все против меня?
Правда же?

Три часа подряд???

Цитата (Жоржевна @ 1.05.2016 - 16:30)

Три часа подряд???

Бывает такое)))

Был у нас такой клиент

Добавлено в 16:40

Цитата (Жоржевна @ 1.05.2016 - 16:30)

Три часа подряд???

Ну, а в общем-то... это все, что вы вынесли из этого рассказа?

Н-да... наверное, я плохо пишу, если это единственное - что могут вычленить из моего рассказа.

Цитата (Ятаган @ 1.05.2016 - 16:20)

Цитата (deniskomaro @ 1.05.2016 - 16:08) неАсилил, но осуждаю, ибо нехуй!.... Телевизор не смотрю, поэтому не в в курсе. Понятно. Не читал, но осуждаю.Тоже понятно. Ведь главное - это количество постов заиметь. Чтобы потом понтануться - да кто вы все против меня? Правда же?

Постить побывал, каюсь, не моё это.

Невыразительно. Все начинается, как хороший водевиль, а как пора вступать солистам, так нет голоса.
Все уничтожил примитивный словарь и унылые эпитеты. Мат и тот словно говно в начинке для беляшей. Местами фразы воспаряют, я как старичок Миллер потираю артрозные ручонки, жду красивостей, а там дальше унылое говно, как из базара старшекласников в падике после 23-00. Ну ладно бы кто-то из молодежи такое хуярил после уроков, но блиииин! Смысловые ошибки, разные уродства в построении фраз. Хорошее три к одному.

Хотя главное, что фантазия работает. А словарь можно поменять. Вот тут:

Цитата

А я не могу сдвинуться с места. Я прирос ботинками к этому чертову асфальту, врос в него до самой магмы Земли. Но что еще хуже: я не могу отвести взгляда от влюбленной парочки под желтым фонарем. Внутри зреет вулкан. Вот-вот и он вырвется наружу. Сметет все и всех: эту улицу, этот дурацкий фонарь и этих наглых сопляков, нахально лижущихся у меня перед глазами.

Ну отличный фрагмент: чертов асфальт, до самой магмы, желтый фонарь, наглые сопляки.
Но, сука, лижущиеся! Боже, ну как так! Как объединить и сочетать то и это? Ты ждешь что-то вроде "Еще секунду назад я до дрожи боялся коснуться её губ. Но вот мы нежно и яростно вжимаемся друг в друга, а мимо грохочет очередной трамвай. Прохожие косятся, нагло пялятся на целующуюся парочку, но любовь равнодушна ко всему извне. Сильнее любого страха, кроме ужаса одиночества."
Но тут "лижущиеся". Да, автор, ты транслируешь нам раздражение лирического героя, но, блять, не такой же ценой! Не словом " лижущиеся". Фу!

Ладно не буду приставать. Просто задело. Хотелось красоты.
Это сообщение отредактировал YoMan78 - 1 мая 2016 в 16:53

Продолжение будет?


Добавлено в 17:00

Цитата (Ятаган @ 1.05.2016 - 19:33)

Был у нас такой клиент

Был клиент, который не мог кончить 3 часа.. Профиль - женщина...

Не Аня ли случайно автор?

Цитата (YoMan78 @ 1.05.2016 - 16:41)

Невыразительно. Все начинается, как хороший водевиль, а как пора вступать солистам, так нет голоса. Все уничтожил примитивный словарь и унылые эпитеты. Мат и тот словно говно в начинке для беляшей. Местами фразы воспаряют, я как старичок Миллер потираю артрозные ручонки, жду красивостей, а там дальше унылое говно, как из базара старшекласников в падике после 23-00. Ну ладно бы кто-то из молодежи такое хуярил после уроков, но блиииин! Смысловые ошибки, разные уродства в построении фраз. Хорошее три к одному. Хотя главное, что фантазия работает. А словарь можно поменять. Вот тут: Цитата А я не могу сдвинуться с места. Я прирос ботинками к этому чертову асфальту, врос в него до самой магмы Земли. Но что еще хуже: я не могу отвести взгляда от влюбленной парочки под желтым фонарем. Внутри зреет вулкан. Вот-вот и он вырвется наружу. Сметет все и всех: эту улицу, этот дурацкий фонарь и этих наглых сопляков, нахально лижущихся у меня перед глазами. Ну отличный фрагмент: чертов асфальт, до самой магмы, желтый фонарь, наглые сопляки. Но, сука, лижущиеся! Боже, ну как так! Как объединить и сочетать то и это? Ты ждешь что-то вроде "Еще секунду назад я до дрожи боялся коснуться её губ. Но вот мы нежно и яростно вжимаемся друг в друга, а мимо грохочет очередной трамвай. Прохожие косятся, нагло пялятся на целующуюся парочку, но любовь равнодушна ко всему извне. Сильнее любого страха, кроме ужаса одиночества." Но тут "лижущиеся". Да, автор, ты транслируешь нам раздражение лирического героя, но, блять, не такой же ценой! Не словом " лижущиеся". Фу! Ладно не буду приставать. Просто задело. Хотелось красоты.

Если хоть один мат в этом рассказе найдешь - с меня ящик коньяка.

Отвечаю)))))

Цитата (Scrot @ 1.05.2016 - 16:57)

Не Аня ли случайно автор?

Нет, Наташа.

Знаете анекдот: такая маленькая , а уже Наташа)))))

Тяжело читать! Язык данного произведения уж слишком вычурный, затемняющий смысл написанного. А форма здесь определяет содержание.

Цитата (Ятаган @ 1.05.2016 - 20:05)

Цитата (Scrot @ 1.05.2016 - 16:57) Не Аня ли случайно автор? Нет, Наташа. Знаете анекдот: такая маленькая , а уже Наташа)))))

Анекдот не знаем, можно даже рассказать.

Мне очень понравилось. И читается ни разу не тяжело. Продолжай.

З.Ы. И да, про трехчасавого клиента так и не сказала.

Цитата (Жоржевна @ 1.05.2016 - 16:30)

Три часа подряд???

Чего только не придумают. Дальше этой фразы читать нет смысла.
Школота какая-то.

Администраторы, вы за...бали..
Это сообщение отредактировал denisio1 - 1 мая 2016 в 17:42