Иван Иванович достал из костра головешку, отстраняясь от жара, словно кто тянул его за ухо, сопя раскурил трубку и: «Получай!», – сунул пшикнувшую головню в уху.
Бородатые мужики выбирали на бережке рыбу из бредня, а раков и комки тины уныло швыряли в зеркальную на закате гладь пруда. Украдкой, с завистью поглядывали на барина с гостями на ковре у костра, над которым тренога и закопченный ведерный котел.
– Раков-то, раков, Иван Иваныч, велите сюда тащить, мы их живо в уголья, – те же омары. – хлебая наваристую, с крупинками золы уху, попросил молодой доктор.
– Пустое. – брезгливо отмахнулся Иван Иванович. – Вы еще пьявок потребуйте или ракушек устриц. Есть у некоторых такой скус. Я вам на это устами Собакевича: я устрицу есть не стану, хоть сахаром ее облепи, потому, – знаю, на что она похожа.
– Переврал, брат. – рассмеялся третий: в пышных баках мужчина, с белым лицом, сытыми щеками и глубокой ямочкой на подбородке, розовом, округлом и нежном, как ребячья пятка.
Иван Иванович улыбнулся и благодушно разлил по сизым от времени серебряным чаркам бледно-розовую, словно слинявший кумач рябиновую: – Пусть переврал, но вы доктор человек молодой, всю жизнь по Европам учились, вот к нам занесло. Теперь вас здешняя жизнь, как кухарка луковицу – раз-два и ошкурит. И я признаться рад.
Доктор вежливо слушал.
– Рад. Потому что вся эта европейская шелуха с вас облетит и станете вы первейшим поборником истинно русского, хлебосольного дворянского быта. Вы теперь смеетесь, а через годик другой вас отсюда калачом не выманишь. Заведете себе жену, а на хуторе бабу. Ха-ха! – необидно прыснули они с белолицым и с пониманием переглянулись, – Станете сами выбирать порося к столу, следить за ерофеичем под стрехой, да еще и грибы возьметесь солить, а на ваших устриц, да раков заодно с гигиеной и социализмом плюнете и забудете.
Доктор лишь улыбнулся в ответ, и не сводил серых глаз с пыхающих багровым, подернутых пергаментом пепла углей.
– Смеетесь? – испытующим, насмешливым и даже несколько надменным взором глядел на него говоривший. – Вот думаете, два старых обжоры, картежника, прокуренных дивана, учить вздумали. А я годик другой пообдеру здешнее дворянство, да назад в Петербург, к театрам, кружкам? Так, а?!
Доктор невольно опустил глаза и пошкрябал в пустой миске, словно прибирая в ложку кусочек послаще. План был именно таков.
– Почему вы так решили? – пожал он плечами. – Впрочем, европейский стиль, э-э, гигиеническая гимнастика, растительное питание, умеренность наконец. Это все оправдано для здоровой жизни, и…
– Бросьте! – грубовато перебил Иван Иванович и выплеснул в траву остатки ухи, – Пойдемте - ка в дом. Во - первых, ужин стынет, а во - вторых, я вам историю расскажу про вашего собрата…
Доктор осоловел от обильного угощения и имел только сил расстегнуть жилет снизу, прикурить сигару и замереть в широком кресле и слушать басок Ивана Ивановича.
– Был я на водах. Модно знаете, дорого да бестолково. И в ту пору заехал туда известный парижский врач – лечил голодом. А у нас там как водится, – сложилось общество. Я всегда любил закусить и крепко страдал на немецких харчах. Повар мой с ног сбился – едва не каждую неделю поездом в Москву, к Елисееву, за припасами. И поспорил я с приятелем, что доктор тот со своей методой не потянет супротив русской обильной кухни. Он велел ставить на стол, что любит больной и гипнозом отвращал его от пищи.
Назначили сеанс. Накрыл я стол, усадил свояченицу, научил что говорить, а сами с приятелем дырку в стене провертели и смотрим.
А свояченицу мою, надобно видеть, господа. Да вот, Кузьма Евграфыч не даст соврать.
Кузьма Евграфович занятый пустяком – разбиранием рыбьей головы, кивнул в знак согласия: – Истинная правда. Рубенса на нее нет, так хороша! А на ходу, как рессорная коляска на покойном проселке – так и плывет.
– Свадебный каравай, а не баба. – подытожил Иван Иванович. – Сидит за столом, на голове платок рогато повязанный, плечи белые, губы алые гузкой капризной, брови ниткой, ручки полные, ну – Кустодиевская купчиха одним словом. Французик как увидал, аж зарделся, затоптался, как козел возле капусты.
А вокруг нее, мать честная! Расстегаи румяные, рыжики соленые отборные в хрустальной миске, саксонское блюдо выстлано лепестками свежайшего балыка осетрины, кулебяка промасленными ломтями рассевшаяся, так и парит сочной начинкой как Везувий, сельдь соловецкая – белая от жиру, а по ней укропчик рубленый, изумрудный и лучок колечкам так это слегка. Икра на льду огнем горит, а черная и так себе цену знает, севрюжина, а студень об три мяса какой, м-м-м! С уксусом, хреном и чесноком! Грузди, блины, соленые огурцы, провесной окорок – смотрит собака ласково, как чужая баба в бане. И бутылки, бутылки: с квасом, водкой, морсом, наливками. Фу! – перевел дух Иван Иванович. – И еще много чего, а посередке, – порося румяный ухмыляется.
Целует француз ручку и спрашивает: «Неужели мадам у вас такой разнообразный стол и вкус? Я не знаком с гастрономическими порядками России».
А она только головку этак склонила и в ответ, как учили: «Это только малая толика, месье. У нас всякая женщина должна уметь готовить и угождать мужу».
Тот и глаза выпучил точно рак: «Так это вашими прелестными ручками все сделано?! Позвольте поцеловать сии волшебные пальчики».
Припал бедняга, а сам взгляда от стола оторвать не может, да и говорит: «Я прежде должен отведать всего понемногу, чтобы иметь палитру вашего вкусового осязания».
Стал он, господа, с умным видом ковырять в блюдах. Бутылку повертел, повертел, – налил Ерофеича. Выпил и студня беспристрастно этак подцепил. Прожевал и как-то погрустнел. Спрашивает: «Что это за баланманже, мадам?»
«Это студень, месье» – отвечает она.
«О, это значит мороз по-русски. Я знать!»
«Нет, это значит – холодец».
«Я и говорю. – талдычит он свое. – Прелесть как вкусно! Ничего подобного…»
«Однако когда сеанс?» – спрашивает свояченица.
«Еще минутку…» – говорит. И опять наливает и закусывает груздем хрустящим с чесночком. Тут он вовсе погрустнел, оглядел удрученно стол и приступил к сеансу.
Она глаза закрыла, а он ей вокруг головы пассы делает, а сам не забывает кот этакий, осетрину с блюда дергать – цап царап. Потом сел подле нее и натурально пригорюнился – не клеится видать.
Налил рюмку, выпил залпом, – словно с духом собрался, и повел так, – трепетно приобнял ее полный стан. Взял белую ручку и прижал к щеке, словно не рука это, а драгоценная скрипка и сейчас ему предстоит сыграть лучшую из своих вещей. Да и говорит: «Мое искусство гипноза бессильно против студня и груздей. Это не наш луковый суп и буайбес. Это чувственная кухня, а в вас мадам, я попросту влюблен. Прошу руки и сердца!» Мы за стеной так и прыснули!
Доктор так от души расхохотался, что поперхнулся дымом и сквозь слезы проговорил:
– Иван Иванович, я ваш покорный слуга! Ужин сегодня был прекрасен, а рассказ ваш еще милее. А вот студень и грузди у вас действительно выше всяких похвал! Тысячу раз спасибо! Иван Иванович едва заметным кивком принял благодарность гостя и как бы между прочим сказал:
– Вы теперь в любимом кресле Жозефа Карлыча сидите. Он год как помер. С дворянского собрания ехал выпимши и в канаву угодил. А ужин, – свояченицы рук дело. Она теперь в гостиной, чай накрывает. Кстати, всего-то на пару лет вас и старше…
– Да? Хым. – слишком безразлично кашлянул доктор и запыхтел, запыхтел без нужды сигарой. Густой дым окутал его неожиданно растерянное лицо, запутался в черной бороде и красивых усах.
– Дасс… – с этим, Иван Иванович поднялся из-за стола. – Ну, господа, пойдемте что ли, в карты перекинемся, чаю с вареньем откушаем, по рюмочке наливки выпьем, а Глафира Аркадьевна нам на фортепьяно сыграет.
Доктор поспешно отряхнул пепел с галстука, поднялся, одернул и застегнул жилет. Щеки его зарумянились.
Они с трудом вырвались из прощальных объятий, и уже в щель створок лифта, чья-то рука сунула термопакет с куском праздничного угощения. – Уфф, думала не закончится. Уши горят от ваших споров. Терешков обнял уставшую Гагарину, и, поглаживая по волосам, счастливо просюсюкал: – Сисясь в квалтилку плиедем, каак дусь вклюцим! Уух! А потом кловать мякая-мякая… Хосесь? – он сжал ее лицо в ладонях и чмокнул в прохладный нос. Хрустальный лифт падал со сто восьмидесятого этажа небоскреба – бежал зеленым светлячком по антрацитовой стене – под ногами сияла ночная Москва, казалось, – до полыхающего розовым светом игрушечного Кремля рукой подать. – Хочу! И спать …спать… – она даже причмокнула и притопнула ножками в предвкушении возвращения в уютное, просторное трехкомнатное жилище. – Хорошо-то как, Петя! Оо! Они с чувством обнялись – сразу можно было угадать молодоженов.
Снаружи принялись читать голограммы адресов, горящих над десятком машин такси у парадного. – Петя, вон наш! – заметила девушка нужный адрес, и они заспешили в конец вереницы машин с шашечками на блестящих боках. Забравшись на широкий, теплый диван, подтвердили адрес и машина бесшумно тронулась, быстро набирая скорость. – А кто-то в Спейсхолл едет, на Марс рванет. Видал? Завидно… – вздохнула она. – Видел. Погоди, Тань, через пару лет там кто угодно сможет побывать. Более двадцати лет шло героическое освоение красной планеты. На заре этого эпического мероприятия, как и на заре космонавтики, звездолетчики вновь стали первейшими героями Земли – люди, презревшие опасность долгих межпланетных «перегонов», страшные сюрпризы красной планеты, – отдающие лучшие годы на благо человечества. А десять миллиардов наблюдало это шоу в прямом эфире, и под пиво, выбирало себе любимцев, спорило «кто с кем», пока очередная космическая «вахтовка» мчалась к Марсу или обратно. Изрядно запылившиеся в памяти потомков имена: Гагарин, Титов, Армстронг, зазвучали с новой силой. Экзальтированные родители часто одаривали новорожденных громкими фамилиями. Скоро Гагариных стало так много, что вынуждены были ввести запрет на этакую вольность. Тогда родители пошли на хитрость – мальчики стали – Терешковы, а девочки – Гагарины. Быстро и эту затею прикрыли.
– Что, Марс! Еще не туда заберемся! А этот Бобров все про свое! – Не говори… – Прадед ему вишь ли рассказывал… А что дороги у них были одноуровневые, не рассказывал?! Как всегда, после слабенькой «Лунаквы» настоянной на невесомой лунной породе, сообщающей напитку чудный «неземной» аромат и легкость, Петя Терешков горячился по поводу старого своего приятеля Боброва, и его недавно «воскресшего» прадеда. – Машины у низ возле домов стояли. Это здесь-то, в Москве. Слышишь? Гагарина дремала, примостив голову на его плече, и успокаивала разошедшегося мужа, поглаживая по тугому животику, поддакивала: – Ага…А туалет… – Ха-ха. Целая комната под посрать! Читали они там что ли? Спали? Дикари… – Угу… – промычала засыпающая Таня, но Петя высвободился из ее объятий и скрестил руки на груди, – пальцы под мышки, взгляд строгий. Казалось он видит перед собой дурня Ваньку Боброва.
– А сельское хозяйство! Коровы паслись на лугах! И овощи росли на полях. Одноуровневых! Одноуровневых, ха-ха! Это ты считаешь нормально? Машина стремительно летела на Юго-Запад, в район среднего высокого достатка: инженеры всех мастей, программисты, преподаватели. Пронеслись мимо исполинского, горящего в ночи пузыря – шумо пыле защитного прозрачного купола над огромным котлованом – все, что осталось от старенького, низкорослого «Москва Сити». С эстакады видно – внизу, в залитом неоном котловане копошатся тяжелые роботы, – режут, вывозят последние стальные конструкции. После переплавки и улучшения присадками, металл пойдет на нужды поселений Марса – так он хорош. На пустыре разобьют стоуровневые леса для генерации кислорода – город задыхался…
– А прадед нахваливает! А Ванька дурак и уши развесил. Ты знаешь, что они с мусором делали? В трубу пихали и… – Хватит! Меня стошнит. – сказала Таня, и чтобы унять мужа, спросила: – А ты его видел? – Старик, как старик, больше семидесяти не дашь, – зубы, волосы новые. Впал в кому еще за сорок лет до рождения Бобра, а сейчас его вывели, а он как заговорит! Такое…! – И про квартиру? – самодовольно хмыкнула Таня, чтобы ещё раз услышать необыкновенную ахинею, и обрадоваться, как ей повезло с нынешним временем. – Да! Как в себя пришел, через два дня стал ныть, что не может в их муравейнике, и нельзя ли ему организовать что-то как сто лет назад, в бетонной коробке, хоть одну комнату! Про какую-то коммуналку бредил… – Что это? – Не знаю. Его, видишь ли, не устраивает пять комнат в новейшем небоскребе на Кутузовском. Дом крутится, – солнце окнами ловит, – чтобы всем поровну, озонируемая вентиляция, вода в кранах разноцветная, с ионами. Климат система, все что душе угодно. Нет, ему дай как прежде! Хрен старый! А Ванька дурак и уши развесил. – Кажется подъезжаем. – произнесла Таня. – С жиру бесятся! Ни на что не променяла бы свою трехкомнатную конфетку... Стремительно приближался огромный, горящий в ночном небе голографический герб юго-западного округа столицы. Две насупленные совы словно сторожили благополучный район. Когда аэрокары пронзали световую паутину, то вспыхивали, словно драгоценные камни. Здешние жители могли себе позволить этакий шик. Рабочие окраины обходились невзрачными кадастровыми «табличками».
Пете стало радостно, что на дворе двадцать второй век, что он молод, что дом его не однокомнатная коробка с мусорной трубой по соседству, с вопиющим туалетом для дикарей, а трехкомнатные шикарные апартаменты, на сто пятом этаже композитного красавца, с такими удобствами, что прадеду и во сне не явится.
Машина меж тем подъезжала к строению такому огромному и устремленному ввысь, что количество окошек не поддавалось исчислению. По всему необъятному фасаду без остановки вспыхивали и гасли беспорядочно огоньки – кто просыпался, кто засыпал. Казалось, здание густо опутано неисправной гирляндой.
Машина вкатила под дом, долго петляла по паркингу, ища один из полусотни лифтов. Через пять минуты парочка была на нужном этаже. Петя наугад приложил руку к двери, – пискнув, та отворилась. Свет зажегся в прихожей. – Вот наши хоромы, гнездышко, – запричитала Таня, скидывая тесные ботики с отекших ног. С наслаждением потерла сладко зудевшие ступни. Обувь она поместила в контейнер на стене, который по направляющим уехал под потолок и там замер среди десятка таких же. На полу места для обуви попросту не было. Собственно, и прихожей это было назвать сложно. Крошечный тамбур, где, если один нагибался разуться, другой ждал столбом. Отсюда, две одинаковые двери вели в ванную и три жилые комнаты с кухней…
Пока Петя разувался, Таня извиваясь змеёй скинула куртку и, отодвинув прозрачную дверку в стене, повесила ее на вешалку. Нажала кнопку, дверка закрылась, мощный насос в секунду откачал из стенного шкафа воздух. Было видно, как пухлая куртка превратилась в блин, и вешалка уехала в герметичный отсек с многочисленными расплющенными вещами. Разобрать, где термопальто на нейлунном пуху (чудесный утеплитель, синтезированный из лунного минерала), а где тончайшее, струящееся платье, стоило трудов.
Эти двое в своей возне, напоминали космонавтов в тесном шлюзе, подготавливающих выход в открытый космос. – Может перекусим? – попросил взмокший Петя. – Тебе бы лишь перекусить! Я бы в кресло упала, а? – Ну как же, Тань! Ты же знаешь – или -или… Я есть хочу после их закусок. Потом, – вот, – нам что-то дали. – Хорошо… – Дорогая… – Петя благодарно погладил жену пониже талии и надавил какую-то кнопку. Ничего не произошло. – Ты думал, само починится? Тогда он взялся за смешную рукоятку утопленную в стене и вытянул ее, – нечто вроде ручки швейной машинки. Петя принялся быстро крутить. Раздался мягкий треск шестеренок, Петя покраснел от натуги. – Скорей - скорей! На рекорд идешь, Петро! – подзадорила Таня, и открыла дверь в кухню.
Никакой кухни и в помине нет, и входить пока что некуда, а мимо Таниного носа двигался торец пластиковой стены, открывая кухонное помещение. По мере того как стена уходила влево, кухня шипела и росла – три квадратных метра, четыре, вот и пять, шесть, – все, готово! Шипя, надувался пристенный столик, – ножки еще морщило, но вот складки разгладились, щелкнули зафиксировавшись направляющие и стол стал крепок. Надулись два стула. Неподвижная стена, к которой вплотную примыкала сдвижная стенка, оказалась одним большим и гладким ящиком, в котором оборудованы кухонные приборы, хранились припасы. Таня открыла ультразвуковую моечную машину сухого типа – она же хранилище утвари из вечного пластика. Достала блюдца, чашки – в термопакете оказался очень блестящий, яркий синтетический торт. Петя же попросту хотел жрать, потому вооружившись ключом «температура-время» взводил, как в древние времена взрыватель в снарядах, банку с дорогущей ветчиной. Черт знает, на чем та свинья взрощена, но сытость ветчина давала. Спустя две минуты банка хлопнула крышкой и заиграл гимн марсонавтов. Соблазнительно запахло тушеным мясом. Ужинали молча, устало заглядывая друг другу в глаза – говорить было лень. – Ну что, выходим? – спросил, сыто рыгнув Петя, – Сразу спать, или сперва гостиную, – посидим? Или гостиную и спальню пополам? Как, Тань? – Одну гостиную. Петя шибко крутил ручку в обратную сторону и нажимал кнопки. Стена двигалась на прежнее место, сдувались стол и табуретки – кухня сжималась на глазах. На ее месте росла комната – те же шесть метров. Это и была гостиная. Надулся маленький диванчик, два креслица, журнальный столик, зажегся мягкий свет. «Ничего лишнего. Дорогая функциональность…» – словно невзначай, любила поделиться с завистливыми подругами Таня. Петя был клерк транспланетного банка (Марс еще не освоен, а вот старушка Луна выедаемая горными комбайнами и заселенная людьми, приносила прекрасную прибыль), и он мог позволить себе дорогое жилье.
– Петя, идиот, журналы мои – глянь! – воскликнула Таня. Не заправленные в стенные карманы, винтажные журналы моды, которые Таня выпросила у подруги, были немилосердно смяты. – Выпрямятся, Тань. Пластик… – Тебя там сложить, выпрямишься? – Спасибо… – На здоровье, болван! Я в душ… – по - настоящему злая, она шмыгнула в ванную. Обидевшись, Петя покрутил регулятор, – и без того низкий потолок гостиной пополз вниз. «Спать пойду, сиди тут одна…» – подумал он, и пригнувшись со своими метр семьдесят, направился к узкой лесенке ведущей на второй этаж, – в такую же крошечную комнату – спаленку. Там улегся на упругую кровать, взял пульт и включил на стенной телепанели режим «камин». Уютно затрещало, и по стенам побежали веселые сполохи. «Прогресс, дед! – злорадно вспомнил он полоумного старика. – Это тебе не коробка вместо квартиры! Каков функционал! А ты, – как прежде, как прежде… Хрен старый!»
Тут он подумал, что теперь Танька назло займет душ, пока не израсходует все десять литров на себя – до последнего, – система контроля водоподачи перекроет воду, и освежиться он теперь сможет только утром. Разозлился, да тут еще приспичило в туалет. Проклиная жену, Терешков спустился вниз и принялся выманивать ее из ванной. Потрепав ему нервы, она освободила помещение и схватила его за шкирку: – Только попробуй не разложить назад душевую с умывальником! Расплющу меж стен! Влетев в крошечную комнатку, он на одном дыхании сложил голубую раковину, сдвинул душевую кабинку, – из стены тут же выпала на штанге стальная воронка размером с цветочный горшок, с удобными выемками – пытаться сидеть. На последнее дыхании, Петя вытянул из стены подлокотники и уселся на горшок. Старт-таблетка не потребовалось. Синтезированная, сублимированная, гомогенизированная ресторанная пища чрезвычайно быстро находила выход в петлях кишечника. Через десять секунд он был подмыт и обсушен. – И когда тут читать… – бубнил он, натягивая штаны. Позабыв конечно вернуть душевую и умывальник в рабочее положение, отправился спать.
Таня уютно лежала на мужнином плече и теребила вопросами. – Петь, а что еще дед рассказывал? – Х-р-р… – Петь. – Кто? – Дед. Что он еще говорил? – А-а-а, много…Балкон у него был… – Да ладно! Зачем? – Х-р-р… Ну…хранил... – Что? – Х-р-р…что…картошку, зимой сало свиное. – Сало? Это жир вроде? Зачем ему? – Тань, давай спать! Сало ели… – Это ж яд! Свиньи у нас дают только мясо, как коровы. Я знаю. – Вот и спи! – Чудеса. Как они бедные жили-то... Петя тонко захрапел. – Я пить хочу. Петь. – Х-р-р. – Петя, проснись. Пить дай. Он сел в кровати, – злой, шибко потер лицо: – Я при чем? – Я воду из холодильника не прихватила. – Иди в ванную. – Вода отключена! – Кто виноват? Пока я сложу гостиную, спальню, потом разложу кухню, потом назад – пол ночи пройдет! Терпи.
– Чего устраиваешь! Жена пить просит, а он кобенится! – Хорошо, хорошо, не ори…
– Баа, какие люди! – вызывающе загорелая Зинаида раскрыла объятия, и чуть не поскакала мне навстречу. – Давненько, давненько. Скучали, даа. Как драгоценное ваше? Мы уже порядком знакомы, она знает мои пристрастия, а порой может посоветовать что-нибудь свеженькое и необычное, – на своем месте баба. Расцеловались. А у нее новый аромат…Так, – долларов писят, не больше… – Чудесно выглядите. Как всегда в форме. – льстила она, помогая скинуть пальто. Льстила убежденно, и выходило убедительно. А что остается администратору бьюти-салона? Тут не всё ж девочки в солярий забегают. Приползают за красотой, перед юбилеем там, а то едва выждав сорок дней, такие каракатицы с одышкой и пардон недержанием, что… – Бледноваты, но мы поправим. Обновили солярий, эффект потрясающий. Шерсть? – она взвесила на руке пальто. – Чистая альпака… Италия…– кидаю исключительно небрежно, а под сердцем холодком так это. – Как пух. Шикарно! Сидит как влитое, и приталено отлично. Вкус или есть, или... – она рассмеялась, но про цену не спросила. Жааль… В кабинете с заготовленной улыбкой ждала косметичка – и черт! – новенькая! Зинаида успокоила: «С хорошими рекомендациями, не переживайте», – и удалилась. Новенькая оглядела меня на столе, и провела пальцем по предплечью: «Пи аш и жировой в идеале, даже невооруженным взглядом. Просто и не знаю, что тут предложить…» А она ничё, – начинает мне нравиться, несмотря на вызывающий, разноцветный лак. Черный на указательных – бюэ! – перебор. – Пробовали шоколадное обертывание? Помимо увлажняющего, потрясающий релаксирующий эффект. Кожа как персик. Это верх блаженства. Посмотрим-посмотрим…
Сама собрала мне волосы в узел и покрыла шапочкой. Нежно и с явным удовольствием обмазывая тело ароматным составом, не забывала делать бизнес: «Во впадинке груди у вас заметный пушок, и на спине слегка. Давно делали эпиляцию?» – Давно. – поджались пальцы на ногах при воспоминании треска вырываемых махом волос. – Воск, – ужасно больно. – Мы на днях получили потрясающий состав. Это практически безболезненно, да щекотно практически. – Не-не, я щекотки боюсь! К лету ближе…
Целиком в шоколаде, – не вкусный, горький он. Бляя, вдруг просроченный…Еще облезу, как от говна. От наших всего можно ждать. Любезно согласилась сфоткать в рост, – селфи-палка то дома. Показала. Ржака, – сникерс хлопает глазами, ха-ха! Не забыть выложить в инста, пусть Стасик поржет, Нинка позавидует со своими прыщами. – Отличная фигура... – говорит она, сверкая от умывальника зенками и почти угрожающе вытирая руки. – Такие природные данные – настоящее богатство. Ээ нет, это не ко мне, дорогуша. Ничего у нас быть не может. И вообще, Зинке пожалуюсь, – распустила шоблу. – Ага… Плюс спортзал каждый день, диета, йога… – Ц-ц-ц. Когда все успеваете? А семья, работа? – Как поется, – одиночество, сука… – отрезаю, и углубляюсь в телефон. – Куда катится мир? Чего им еще надо!? Но волоски в носу уж как хотите, а удалить придется! Иначе я вас не выпущу! Я соглашаюсь на нос, а за будто невзначай брошенное «кожа как у девочки», еще и на коррекцию бровей и шлифовку этой самой девочковой кожи.
Распрощались почти по дружески. Далее педикюр. И тут новенькая! Но тут уже –печаль. Халда даже не предложила кофе там, журнал, пока занималась моими ногами. Пыхтела и пятки терла так, словно это копыта! Дура! Дура блядь колхозная! Две недели как шлифовали! А завершение было просто феерическим. Она удалила кутикулы на руках, отложила инструменты и брякнула, как в лужу пернула: «Готово». Бляя…! Так говорит мой пузатый сосед по даче, снимая с решетки ебучие сосиски. Он не говорит им с улыбкой: «Вот мы с вами и закончили, а вы боялись» или «Вам не было дискомфортно?», потому что это жареные блядь сосиски, а не чьи-то живые пальцы! Но, ей было мало... – А лак?! – спрашиваю ее. – Какой лак? – уставилась она на меня. – Лучше бесцветный! – усмехаюсь в тупую, коровью морду. Деревенщина сарказма не поняла.
Парикмахер тоже – новая. Да что ж за жопа то! Бубонная чума их что-ли выкосила! Недоверчиво усаживаюсь в кресло. Однако начало вселяло надежду, что салон реабилитируется, и сделают красиво. Я люблю красиво, иначе сплошное расстройство, за свои бабки. – Каре на ножке. Подновить. – резюмировала мастер, едва окинув прическу и не дав мне даже рта раскрыть. – Да. И маску. Мне необходимы блеск и питание. Блеск и питание, слышите вы?! Она кивнула: – Затылок, ушки, височки, открываем максимально. Верно? – Да. Я наконец-то успокаиваюсь. Вспомнились слова одного небезызвестного стилиста: «Идеально подбитый затылок, красив уже сам по себе. – говорил он, стараясь заглянуть тебе за уши. – Это та же рожа, только сзади, и она имеет выражение, да-да уж поверьте! Она может быть злой, легкомысленной, лживой, может жмуриться от сладострастия, дас!» Нуу, голубок, все с тобой ясно. Дыма без огня, как говориться…слухи - то ходили… Массирующими движения моет волосы, промокает пушистым полотенцем, ножницы усыпляющее порхают вокруг головы, кремовая душистая маска холодит кожу, – как бы не заснуть. Наконец мытье, сушка, укладка, и она освобождает меня от накидки: – Идеально! Каких-то два часа, и вы как с обложки. Ну это пиздец! Доканали: – А борода?! – Что борода? Сбрить желаете? – Вы че тут, бль…С ума посходили?! Я полгода ее отращивал! Подравнять, маску! – Хорошо-хорошо! Успокойтесь, мужчина. – А я спокоен! Вы не стоматолог, чтоб я нервничал.
Не, ну волосы в носу удалять, как ни крути, а надо. А то бывает разговариваешь с человеком, а они у него из носу торчат и на них козявка.
Прошлым летом пообщался со школьниками.... узнал "новое" слово - ВОЛОСЫ Точного определения не смогу дать, но примерная суть = "косяк" (не тот, что курят )
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
я уж как-нить в своей двушке салом потравлюсь, да на балконе картошечку ... а почитать на толчке - эт святое 
)
yaplakal.com