След индейца

Ч. III. Глава третья (19)

Впрочем, разыскивать дом, где окопалась цыганская банда, никому не пришлось. Где-то на полдороге «поисковая стрела», сделанная Олюшкой из лично вырезанного Трувором деревянного акинака, просигналила смену курса. Акинак был выбран ей не случайно: он «фонил» ярче всего, хотя и попал в Канаду без ведома Трувора в багаже его отца.
Этот макет традиционного скифского оружия был коротким, всего 40 см, но достаточно неудобным, чтобы один раз его изготовив и им похваставшись, нигде его после за собой не таскать, и он просто висел на стене кабинета Матвея, будучи предметом его гордости за изобретательность сына.

Гордость отца была вовсе не удивительна: Трувор вытесал его из обрезка дощечки перочинным ножиком, когда ему было всего 10 лет. Рукоятка получилась грубой, особенно навершие и упор, но это была его первая самоделка, и Матвей берег бесполезную в хозяйстве вещицу как хранят память о каком-то важном событии. Он и в Канаду его приволок на всякий случай – чтобы показать, но постеснялся
Спрятанный за подкладку на дне его чемодана, кинжал не мешал, но сейчас пригодился. Прикрепленный к передней части скутера рукояткой вверх (техника безопасности прежде всего), он отклонялся от вертикали, стоило Олюшке свернуть с нужного направления.

И вдруг, спустя какие-то 10 минут движения, рукоятка словно взбесилась. Сначала она качнулась в сторону проехавшей мимо легковушки, а затем «потребовала» разворота назад к гостинице. Да и сама Олюшка внутри своего сознания почувствовала, что объект поиска начал перемещаться, а какой-то миг неуловимый миг находился совсем близко.
В тот самый миг, когда мимо нее пролетела изумрудная тойота.
Развернувшись, Олюшка помчалась следом. Краем глаза она успела заметить, что и черный мотоцикл с Русланом в качестве седока совершил подобный же маневр. Это успокаивало: Руслан тоже, значит, успел заметить передислокацию объекта к которому они устремлялись.

Впрочем, обсудить между собой ситуацию новоявленные сыщики не успели. Тойота подъехала ко входу в хостел, где сейчас пребывали русские туристы с канадцами из N, выпустила из своего чрева одного пассажира, развернулась и снова промелькнула мимо Олюшки, на этот раз в обратном направлении.
Внутри нее Трувора уже не было, и преследовать ее смысла теперь не имелось. Впрочем, на всякий случай Олюшка успела-таки сделать несколько снимков машины. Номера, кстати, как впоследствии выяснилось, были подлинные. Сам же Трувор сейчас стоял возле входа в гостиницу и, судя по его позе, пытался дозвониться до кого-то, причем небезуспешно.

– Ну ты и заставил нас за тебя поволноваться, дружок! – воскликнул Руслан, приблизившись и убедившись, что мальчишеская фигура в куртке местного покроя и кепке действительно принадлежит его племяннику.

Рассказ Трувора

– А чо рассказывать? Ну задержался я у одного стола с сувенирами, а потом меня зажали с двух сторон, и один говорит: «Дернешься – прирежем». А другой мне что-то острое в бок как упрет...»
– А ты?
– А что я? Пошел, куда меня повели. Там у тротуара машина стояла, зеленая такая, велели сесть, я сел, и мы поехали. А потом мне на голову надели типа балаклавы дырочками назад, чтобы я дорогу не видел, и сняли ее только в какой-то комнате. Когда они позвонили Мигелю, я просек, что они меня за Джо приняли, но не стал кипишевать, потому что смысла не было. А потом прибежала ихняя тетка и давай кричать по-цыгански, что они лохи, и что я «русский чувак» и что теперь их всех убьет mafia rusa.

– А ты? Прям все-все понял? По-цыгански?
– Так она руками махала и все твердила: «амэ чороро». Потом начала меня спрашивать, правда ли, что мой отец крутой бизнесмен. Я ответил, что мы фермеры из России, и наш бизнес законный. И что у нас, конечно же, есть «крыша», и в полиции тоже знакомые.
– И про золото она спрашивала?
– А как же! Я все выложил как на духу: и про заброшенный прииск, и про богатимое место. И что мы там три дня мылись-старались всей бригадой. Нашли большой самородок, сдали его и получили кучу деньжищ. Но сколько точно я не знаю.

Мигель засмеялся.
– В твоем сыне пропал великий артист, – сказал он Матвею. – А дальше что было?
– Дальше она куда-то убежала, потом снова прибежала. Они надели мне на голову ту же самую балаклаву, вывели, мы сели в машину, и они привезли меня к гостинице. Все.

* * * * *
Компания еще немного позубоскалила, а затем канадцы ушли в свой номер, пообщаться между собой. «Жучок» с рубашки индейца давно сняли, и все четверо наконец-то снова почувствовали некоторую свободу делать что хочешь, а не развлекать туристов. Не сговариваясь, они захотели просто отдохнуть, то есть посидеть в номере, посмотреть телевизор, помыться по очереди в душе и позвонить оставшимся в N другим членам семейства. За остаток дня они еще успели сходить в ресторан, расположенный поблизости, набрать в магазине продуктов быстрого приготовления и – залегли, договорившись встретиться с русскими не раньше 8 утра следующего дня.

Русские на такой расклад аж никак не обиделись – им было не до этого. Они обсуждали животрепещущую проблему: как быть с внезапно свалившимся на них богатством, точнее, как его переправить в Россию.
– В общем, так, – сказал, наконец, Руслан. – Насколько я понимаю, четверть вашей добычи принадлежит Олюшке. А ее бабушка когда-то пообещала мне, что после того, как я закончу обучение, отработаю на государство и вернусь в наш Городок, она поможет мне восстановить в моем кабинете диагностическое оборудование, увезенное ей в вашу сельскую больничку. Но не срослось – денег накопить ей так и не удалось.

– Откуда деньги? – пожал плечами Матвей. – Мы только недавно начали получать стабильный доход, до этого все уходило на расширение дела.
– Угу. А сейчас? Ты не знаешь, куда девать шальные доллары, а я не знаю, где достать средства на обновление своего кабинета. В Канаде, насколько я припоминаю, медоборудование когда-то производилось, и неплохое.
– То есть я выплачиваю тебе Олюшкин пай, ты закупаешь на него свои медицинские штуки – и все довольны?
– Угу. Ты имеешь что-то против?

– Наоборот, это самое то. И ты завтра же заводишь себе счет, на который я переведу тебе 50 тысяч долларов США, а ты ищешь то, что тебе надо и закупаешься. Только не забудь, что тебе надо оставить еще сумму на растаможку в России. В общем, если не хватит – сразу же сообщи, пока мы здесь, и я добавлю.
– А нам разве ничего не надо? – спросила Люба.
– Надо, наверное. Я сегодня же созвонюсь с Олесей и посоветуюсь, что она считает необходимым для нашего завода, если мы станем расширяться.

– Стоматологический кабинет вам нужен в больницу, – сказала Олюшка укоризненно. – В поселке много приезжих, и с зубами мучаются даже местные, но в Городок не наездишься, чтобы пломбы вовремя поставить. Бабушка говорила, что лучшим выходом было бы приглашать специалиста на один – два дня в неделю, но на чем он будет работать, если даже самое примитивное зубоврачебное кресло отсутствует?
– Записываю, – сказал Матвей. – Что еще?
– В общем, так, – сказала Люба спустя пяток минут, – я чувствую, что твой отдых подошел к концу. Ты вернулся к бизнесу, и это надолго. Что будем делать?

– Дорогая, ты же сама понимаешь: дело прежде всего. Мне надо не только поискать на сайтах, что чего где производится, сколько стоит, и где это можно купить, но и съездить лично, чтобы не быть обманутым и не заплатить за фейк.
– Да, я это понимаю, но что делать мне?
– Ну, сопровождать меня везде ты все равно не сможешь, тем более с ребятишками. Они не выдержат бесконечных скучных переговоров и сидений возле кабинетов. Да и меня вы будете напрягать и нервировать. Поразвлекайте себя сами пару деньков, а дальше я к вам снова присоединюсь. На слишком многое я размахиваться не собираюсь – всего одну дополнительную линию, чтобы обновить ассортимент.

– Точно?
– Точно. Кстати, я слышал, что часть денег можно переслать через «Вестерн Юнион». В Онтарио они должны быть - поищи их контору, подумай, кому можно переслать некую сумму как адресату, и хотя бы частично, но финансовое давление на себя мы уменьшим.
– Дорогой, вспомни: мы имеем право набрать отсюда всякого личного барахла аж на 10 тысяч на каждый билет.
– Вот и отлично! Займитесь шопингом, а потом, не дожидаясь меня, возвращайтесь в N вместе с семьей Мигеля. Встретимся там!
– Ладно, до утра! – сказал Руслан. – Мне тоже надо где-то искать ночлег.
Руслан распрощался и ушел.

– Ольк! – сказал Трувор. – Ты действительно вот так спокойно отдаешь свою долю дяде Руслану, а не матери?
– Конечно. У нас ведь общий бизнес.
– Общий? Она же сыщик!!!
– Угу. Только ее контора почти ничего не зарабатывает – едва на жизнь хватает. Клиентов почти нет, потому что наш Городок маленький. Поэтому мама помогает Руслану в свободное время, и я тоже ему ассистирую, когда приходят его клиенты.

– А он?
– Он тоже помогает нам в розыске, если маминых сил не хватает, и надо направлять «стрелу» втроем.
Люба взглянула на нее с большим сомнением.
– Ты говоришь с такой убежденностью, – высказалась она, наконец. – Неужели вы сами верите в разную чертовщину?
Олюшка взглянула на Матвея, и тот усмехнулся.
– Верим или не верим, но результат имеем, – проговорила она меланхолично. – Вы же сами все видели.

– И что мы видели? Действие мази, изготовленной твоей бабушкой-знахаркой? Ну так сейчас очень много в продаже патентованных средств, которые действуют не хуже. Опыт, накопленный поколениями и знание растений – огромная ценность.
– А как ты объяснишь, что она нашла на арендованном нами участке сначала труп, а затем спрятанное золото? – с интересом спросил Матвей.
– Наблюдательность. Там ложбинка, а посередине - возвышение. Это место отличалось от остальных, даже я заметила.
Олюшка усмехнулась.

– Спасибо, тетя Люба, вы просто камень у меня сняли с души. Ну хоть у кого-то во мнении я не ведьма, а обычная наблюдательная девочка. Вы только индейцу Дику так не говорите, а то он примет дядю Руслана за шарлатана и откажется у него лечиться.
– Ты думаешь, будто я всю жизнь мечтала, чтобы его клиентура явилась в наш особняк и там тусовалась?
– Дик не у вас будет жить, а у бабушки в больнице. Как и положено пациенту.
– Жена, тебя куда-то не в ту степь занесло, – укоризненно сказал Матвей. – Нас встретили хорошо – и мы должны будем ответить тем же.

– Да знаю я все это, не дура ведь. Просто я уже устала телепаться туда-сюда и наматывать километры ради того, чтобы полюбоваться парочкой щербатых тарелок или еще каким-нибудь старьем. В меховой бутик мы и в Эдмонтоне заглянем. Да и вообще странно покупать за границей русские меха.
– Не русские, – сказал Матвей. – Здесь можно купить настоящие парки из шкуры альпаки и хорошую зимнюю обувь. Но если тебе в Оттаве тошно, то намекни об этом завтра нашим хозяевам из N, чтобы согласовать с ними свои передвижения. Уверен, что к консенсусу вы придете быстро. Аэропорт работает круглые сутки.

– А Ниагарский водопад? – возмутился Трувор. – Мама, ты обещала нам его показать! И еще здесь есть какой-то «Музей детства» и Монетный двор. Я хочу увидеть, как делают деньги!
– Хорошо-хорошо, – улыбнулась Люба, хотя улыбка ее и выглядела на этот раз нарочитой. – Водопад так водопад. Только ты от меня больше не отходи. Договорились, сынок?
– Обещаю, мамусь!

* * * * *
– Неужели ты нисколько не испугался, когда тебя похитили? – с интересом спросила у Трувора Олюшка перед сном.
– Вот еще: бояться. С какой стати? Они же не собирались меня убивать. Им просто от дяди Мигеля что-то было нужно. Какой-то след, который он у них то ли взял, то ли должен для них найти.
– А для чего им этот след?
– Я не понял. Наверное, он их куда-то привести должен. Как ваши с дядей Русланом стрелы.
Олюшка покачала головой:
– Нет, тут что-то другое.

* * * * *
Ниагарский водопад находился не вот рядом с Оттавой, до него надо было пилить по трассе часа три с лишним в сторону Торонто, и еще час до Ниагары. Люба едва не застонала, узнав об этом. Лететь, может, было бы и быстрее, но если сложить путь до аэропорта, время ожидания рейса, сам перелет и дорогу от аэропорта, то экономия времени была бы сомнительной. Поэтому она смирилась.
Как смирилась и Дейзи, потому что Джо тоже захотел посмотреть на знаменитое природное явление. Мало того, Мигель со стариком-индейцем тоже заявили, что взглянуть на самый знаменитый водопад северной Америки было мечтой их жизней.

– Дик же болен! – шепнула Люба Дейзи, когда та заглянула к ним в номер (Матвей с Русланом уже отбыли по своим делам). – Вдруг ему плохо станет в дороге?
– Не станет. Утром ваш доктор его еще раз осмотрел, и сказал, что посильные нагрузки старику не повредят. Только за питанием надо следить и кушать в одно и то же время.
– А как он сам себя чувствует?
– Болей нет, если вы об этом. Я вот думаю: пусть мой старший дядя хоть порадуется напоследок.

– Вы очень нему привязаны?
– Конечно. Мои дети паслись у него в мастерской все выходные и проходные. Он учил их индейским ремеслам, обычаям и языку. Своих сыновей у него нет – только дочери и внучки, вот он и привечает моих.
– Это он изготовил идола?
– Не-а, резчик по дереву – другой мой дядя. У нас и кузнец в роду есть – брат моего дедушки, хотя это уже более современная профессия, не для туристического бизнеса. Но ему нравится возиться с металлом. Он говорил мне как-то, что много лет тому назад один белый показал ему как выглядит руда, и он был потрясен, когда увидел, как из камня вытекает железо или медь. Сейчас он уже стар, и сам по горам не ходит, да и работать уже не может, но его старший внук кое-что от него воспринял.

– Интересная у вас семья… Знаешь, пожалуй, я уговорю Матвея задержаться в Канаде на пару дней, чтобы попасть на ярмарку-аукцион в N. Заранее уверена, что там будет гораздо интереснее, чем все, что я увидела здесь, в Оттаве… Да не бойся, я не собираюсь ничего брать у твоих родственников бесплатно. Я буду вести себя как самая обычная туристка. Тем более что я она и есть.

Ниагарский водопад компанию потряс. Он действительно был грандиозным, мокрым, оглушающим и зрелищным. Брызги долетали даже до смотровых площадок. Вода не была слишком холодной, одеты наши туристы были по погоде, так что неожиданный импровизированный душ никого не расстроил. День был солнечным, небо исправно голубело, и проплывавшие по нему белые облака довершали картину.

Несколько подпортил впечатление рассказ гида о том, что красота, которую туристы видели, была не совсем натуральной. Оказалось что водопад размывает ложе Ниагары и отступает вглубь по ее течению примерно на один метр ежегодно. Поэтому внизу скапливается немыслимое количество обломочного материала, перепад высот делается не таким резким и приходится русло под водопадом чистить.
То есть отводить воду по обводному каналу, убирать обломочный материал, скопившийся там, куда вода падает, для подправки вертикальности, и большего впечатления от высоты. Ну и все такое.

– Вот дурачье! – воскликнула Люба, услышав полную повесть с упоминанием того, сколько именно мелочи в валюте разных стран было выгребено из-под камней в последнюю чистку. – Такую красоту нарушать! В естественном виде ведь еще интереснее было бы! Ярко выраженный природный процесс, постоянно наблюдаемый. Можно было узнать так много об изменении ландшафтов водной эрозией! Несколько научных работ можно было написать!
– Интересно, а что случиться, когда вся Ниагара будет смыта, и кромка водопада подойдет к самому озеру Эри? – в задумчивости произнес Джо.
– Наверное, Эри начнет мелеть, а Онтарио переполняться, - сказала Дейзи. – Но случится это еще очень нескоро, не при нашей жизни уж точно.
Это сообщение отредактировал ЯКассандра - 10 июн 2024 в 12:35

Ч. III. Глава четвертая (20)

Несмотря на то, что совмещенная компания из русских и канадцев задержалась в Онтарио на целых два дня (еще один день пришлось потратить на обещанные Трувору экскурсии), но в Эдмонтон им пришлось вылетать все же без Матвея, да и там поймать его не довелось – он был занят, о чем и сообщил кратко и без объяснений. Сообщение об этом пришло к Любе на ее мобильник уже по приземлении в пункте назначения, и даже чуть позже – когда они втроем и Мигель с семьей разместились в зале прибытия.

Трувор, Олюшка и Джо вдруг ни с того ни сего ощутили, что им нечем заняться – вообще нечем. За время перелета их айфоны сели, Олюшкин ноутбук также демонстрировал черный экран, а телевизор в этом зале отчего-то не работал. Должно быть, временно, но на настроении тех, кто хотел сократить время до начала движения городского транспорта или кого-то ожидал, это не отразилось. Кто-то спал, кто-то читал, а кто-то слонялся из угла в угол, пытаясь опровергнуть пословицу «В ногах правды нет.»

– Стоп, – сказал, наконец, Трувор после того, как они обошли зал ожидания три раза. – Вам не кажется, что мы кое о чем забыли со всеми этими перелетами?
– Не кажется, а точно. Вы забыли о последней записке, – ответствовал Джо.
– И что в ней было написано? Ты расшифровал?
– Угу. Мне Джо помог. Там написано: «Ищите последнюю записку там, где летают железные птицы.
– Ну и?
– Я искал, и в самолете тоже. Обшарил все «карманы» на задних сторонах кресел – везде было пусто.
– Сам, значит, хотел найти? Без нас?

– Ну да. И это – последнее место, связанное с самолетами, до дня нашего вылета в Россию.
– А, может…
– Не может. В последней записке должно быть указано, где спрятан тотем. А поскольку тотем должен быть возвращен в музей, то вот и делайте вывод.
– Ты хочешь сказать, что последний пакет находится в этом зале?
– Угу.
– Отлично. Приступаем.

Шнырянию по залу был придан новый импульс, и оно приобрело более целенаправленный характер. Почти разумный. Троица сыщиков сначала обследовала кресла того ряда, который оккупировала их компания, затем заглянула под остальные. Безуспешно – было ясно, что таинственный игрок решил, что вариант «скамейка» им уже использован и подобрал из своего арсенала нечто поновее.
Пришел черед подоконников и батарей отопления и – снова неудача. Они даже к «оператору по клинингу» (в просторечии, «уборщице по залу») решились подойти и спросить, не находила ли она чего-нибудь похожего – и снова была осечка. Пакет, кстати, описывал Джо.

– Откуда ты знаешь, как он должен выглядеть? – с подозрением спросил у него после Трувор. – Если ты его не видел раньше?
– Там должен находиться нож «хвост бобра». Помните, он был среди предметов, выставленных в нашем музее? Остальное мы все нашли.
– Может, стоит поискать среди сувениров, которые продаются вон в тех киосках? – предположила Олюшка.
– Вряд ли, – сморщил нос Трувор. – Это вообще был бы изврат.
– Но посмотреть-то можно?

Посмотрели. Какие-то ножи в киосках имелись, но не те. Так сказал Джо, а уж он-то в этом вопросе заслуживал безусловного доверия.
– Я готов сдаться, – наконец, сказал Трувор.
– Ты забыл, что русские не сдаются? – легонько ткнула его в бок кулачком Олюшка.
– Не сдаются без боя. А бой мы уже дали.
– Лучше сядем и подумаем, где можно не искать.
Сели.

– Камеры хранения можно исключить, – сказал Джо. – Никто нам не позволит открывать все подряд ячейки.
– Угу. А оставлять в открытой наш «игрок» бы не рискнул – ячейка могла кому-нето приглянуться, и мы бы туда уже не попали.
– Теперь взглянем на картины на стенах. Они либо нарисованные, либо это постеры. Шевелить доски, на которых постеры наклеены, опасно: могут свалиться, и криков будет – мало не покажется.
– Остается буфет, – сделал вывод Трувор. – Вперед!

Но едва ребята наклонились над первым столиком, чтобы его обшарить, как бармен вызвал охрану, и ребята с позором были препровождены к родителям.
– Я знаю, где мы еще не смотрели! – воскликнул Трувор, когда охранники отошли, получив причитающуюся порцию извинений и объяснений. – В автоматах по продаже конфет и жвачки!
– Не заметил я почему-то подходящего пакета среди их ассортимента, – хмыкнул Джо.
– А за автоматами? Между ними и стеной?
– Там нельзя, там мотор.
– Пакет узкий, уберется. Внизу возле самого пола…

Переглянувшись, ребята кинулись к ближайшему автомату.
– Ура! – воскликнул Трувор, глянув за агрегат. – Есть!
– Только как его достать? – спросил Джо. – Даже моя рука не пролезет.
– Я знаю, – сказала Олюшка. – Нужна палка. С крючком.
– А крючок зачем?
– Чтобы зацепить.
Ребята подумали, оглядели зал…
– Нету здесь палок, – сделал вывод Джо.

– Может, отодвинуть? – сказал Трувор.
– А потом тебя самого отсюда «отодвинут», выкинут нас всех из зала и больше не пустят. Здесь вам не Россия. Охранники видишь вон там стоят и уже пасут. Даже гипноз твоей сестры не сработает.
– Мне нельзя гипнотизировать.
– Тем более.
Ребята подумали еще… Трувор нахмурился…

– Знаю, где взять палку! – воскликнула Олюшка. – Твой акинак! Ну, который твой папа в чемодане с собой возит.
– Так папы сейчас здесь нет! И его чемодана тоже.
– А и не надо! Твой акинак сейчас у меня, он примотан к моему скутеру!
Ребята кинулись к багажу.
– Вот он, мой скутер, вот он мой родненький… И акинак на месте, не сломался…
Она размотала упаковочную пленку и отсоединила деревянный кинжал.

– Это и есть ваше чудо-оружие? Простая щепка? – изумился Джо. – То, что вы возите с собой как амулет?
– Это всего лишь детская игрушка, – засмеялся Трувор. – Изображать древнего воина. Это была моя первая самостоятельная поделка, и папа у меня его отобрал, потому что я кончик сделал слишком острым. Он сказал, что этой щепкой можно убить.
– Но сейчас ее острый кончик поможет нам достать нужную нам вещь оттуда, куда длины наших пальцев не хватает. Вручаю тебе твое оружие – и действуй!

Через минуту пакет был извлечен на вольный свет, вскрыт, и торжественное «ура!» неслышимым никому кроме посвященных триумфом разнеслось по залу. Трувор поднял оба кинжала вверх и потряс ими в воздухе, демонстрируя находку взрослым, самым внимательнейшим образом наблюдавшим за действиями юных сыщиков.
– А ты говорила: «не достанут», – обернулся Мигель к супруге. – Ты еще не знаешь, на что эти юные головы способны, если они работают совместно!

* * * * *
Обе женщины переглянулись, а старый индеец усмехнулся.
Но усмешка усмешкой и радость радостью, однако из аэропорта пора было уходить. Трувор уложил индейский нож в свой рюкзак (порезаться он не боялся, потому что тот был в ножнах), а Джо то же самое сделал с последней запиской, предварительно в нее глянув. Бережно положив «акинак» в свой чемодан и обмотав скутер остатками упаковочной пленки, Олюшка также объявила о готовности.

– Куда двинемся? – спросил Мигель, когда они разыскали на платной приаэропортовой стоянке свой мини-вэн и приготовились к проникновению внутрь.
– Домой, конечно, – выдохнула Дейзи.
– А по магазинам?
– Разве что в продуктовый, – сказала Люба.
– Значит, единогласно.

Спустя полчаса они уже нарезали километры по сорок третьему шоссе по направлению на Гранд Прейри. И единственное, на что они потратили в пути какое-то количество циферок на счету – это на бензин, чипсы с крекерами и запас напитков. Впрочем, остановками в придорожных забегаловках они тоже не пренебрегали.
Время тянулось для обоих женщин бесконечно. За рулем сидел, в основном, Мигель, Дейзи подменяла его всего дважды, и то по полчаса.

– Вы какие-то нестандартные леди, – сказал он обоим дамам, когда они в третий раз остановились в каком-то из кафе возле заправки на перекус. – Я 100 раз слышал, что женщины обожают шоппинг и гребут что надо и что не надо, были бы деньги.
– Мы с Матвеем договорились одеждой заняться в Ванкувере, в день отлета в Москву, – пояснила Люба. – Без него этот процесс мне не интересен. Слишком всего много, и я теряю ориентир: что мне идет, а что нет.

– А если не успеете сделать покупки? Погода, бывает, подводит, и вылет задерживается, а то и вовсе рейс могут отменить.
– Тоже не трагедия. Кстати, мы можем вылететь из Форт-Сент-Джона с запасом, накануне, провести последнюю ночь в Ванкувере в каком-нибудь хостеле, забронировав его заранее, и без суеты побродить по магазинам. А ты, Дейзи?
– Я хочу все покупки сделать в России. Приехать туда с пустыми чемоданами, а уехать с полными.

* * * * *
– Как хорошо, что вы ничего не собираетесь покупать в Ванкувере! – сказала Олюшка, когда они уже вернулись в автобус. – Значит, вы сможете помочь нам переправить подарки для моей мамы!
– Конечно, а в чем проблема?
– Согласно таможенным правилам, каждый пассажир может перевозить с собой только личные вещи, причем в единственном экземпляре. И, получается, что я смогу привезти дубленку из альпаки или для себя, или для нее. А так вы положите одну в свой чемодан, и буква закона будет соблюдена.

– Я не подозревал, что ты такая хитрая, – сказал Трувор. – Может, ты придумаешь и что-нибудь для… или ты совсем забыла про Дуняшу?
– И вовсе я ни про кого не забыла, только не хочу раскрывать все секреты до приезда домой. Меньше знаешь – крепче спишь.
Услышав такое из ее уст, представители «первой нации» растерянно переглянулись.

– Я думал, что русские хотят знать все, – молвил старик с грустной усмешкой. – Или это миф?
– Конечно же, хотим, – хмыкнула Люба. – Но существуют некоторые тайны… В общем, иногда лучше оставаться в неведении. Например, когда ничего невозможно изменить.
– Или ты можешь нечаянно выдать тайну врагу, – добавил Трувор.

Компания замолчала, и больше никто не произнес ни слова, исключая деловые моменты. Старик-индеец сумел даже заснуть, растянувшись на трех последних сидениях мини-вэна, которые он занимал в качестве привилегированного лица. Олюшка тоже задремала, склонившись на плечо Трувора.
По приезде в N Мигель сначала выгрузил дома семью, а потом повез старого Дика туда, где тот проживал. Это не было проявлением неуважения – просто дом Мигеля с Дейзи стоял на том конце N, который был ближе к трассе на Эдмонтон.

Женщины сразу пошли на кухню – посидеть-поболтать, нарезать бутербродов и вскипятить на всю компанию воды.
– Завтра отдых, – сказала Люба. – Завтра мы не едем никуда, по крайней мере я. Мелькание деревьев и травы за окном меня уже достало.
– Меня тоже, – согласилась Дейзи. – Эта неустойчивая поверхность под ногами… Не понимаю, что мужчины находят хорошего в профессии шофера?

– Твоему Мигелю нравится. Мне показалось, или он не рвется возвращаться на работу?
– Не показалось, это так и есть… Ты обещала мне продемонстрировать, как правильно варить борщ, чтобы он был вкусным. Вот завтра и займемся.
– А дети?
– Они завтра будут заняты поиском тотема. N хоть и небольшой городок, однако укромных мест и здесь хватает. А сегодня…

– Сегодня давай просто пожарим картошку. Если ты не против.
– Я «за», если чистить будем в четыре руки. А с чем?
– Выставим на стол несколько разных соусов, и пусть каждый ест с чем хочет.
– Может, сосисок добавить?
Люба подумала.
– Нет, давай устроим разгрузочный день. Ни мяса, ни рыбы, ни яиц.
– Молоко?
– Это можно. Сойдет как один из соусов. Картошка с молоком у нас в деревне считается вполне себе едой.

* * * * *
На следующий день действительно никто из N не рвался: ни русские, ни их Канадские хозяева. Все проснулись поздно, и каждый с вечера попросил его не будить. Поэтому по договоренности Дейзи с Любой наготовили несколько контейнеров с бутербродами, нарезали три сорта салатов, в числе которых был знаменитый российский «оливье» и объявили, что утром будет нечто вроде «шведского стола»: проснувшись, каждый берет себе бутерброд по вкусу, накладывает салат, включает электрочайник и заваривает свой любимый напиток.

И обе поварихи отправились отдыхать.
Так что к приготовлению борща они приступили поздно, но зато с размахом: То есть сначала сделали заготовки: нажарили лука (на свином сале), обжарили свеклу (отдельно), морковь (тоже отдельно), потом поставили вариться мясо с костями и занялись картошкой. Люба едва успела предупредить Дейзи, что капуста кладется в кастрюлю только после того, как картофель сварится, иначе он будет жестким, зато все остальное было видно в процессе готовки.

– Главная прелесть борща, – сказала Люба под конец их труда, – заключается в том, что его не обязательно потреблять весь сразу. Можно наварить на несколько дней большую кастрюлю, поставить ее в холодильник и затем черпать оттуда сколько надо, разогревать и есть. Вкус у борща от этого нисколько не испортится!
Ну а пока женщины так развлекались, ребята также не скучали. Как и предполагала Дейзи, они были полны единственным и единым устремлением: найти тайник, куда неизвестный автор записок мог поместить статуэтку размером с человеческий локоть.

О, они внимательнейшее изучили и текст, и рисунок на тыльной стороне обрывка кожи. Рисунок изображал дерево с дуплом. Точнее, часть ствола дерева, и в этом была главная трудность. Деревьев в N была уйма!
Когда их позвали на обед, ребята почти обрадовались. Поиски можно было прервать, подумать и посоветоваться со взрослыми.
Но взрослые даже намекать на их ошибки отказались, не то чтобы хоть что-то посоветовать.

– Включайте мозги, – сказала Люба. – Голова нужна не только для того, чтобы шляпу носить.
– Может, ты ляжешь и поспишь? – спросил Трувор Олюшку. – И тотем скажет тебе, где его искать?
– Ты думаешь, моя мама работает сыщиком, навевая себе сны по заказу? – изумилась Олюшка. – Пришла, посмотрела, легла спать, а утром выдала результат? Вещий сон заказать нельзя. И нельзя загадывать, когда ложишься спать, чего ты хотела бы увидеть. Иначе ты не только во сне – и наяву скоро начнешь путать правду с ложью. Самообман – страшная сила. Стоит ему поддаться – и будущее ты уже не сможешь видеть никогда!

Впрочем, Олюшка вещала в пустоту – философия никогда не была сильной стороной натуры Трувора. Опасность самообмана, по его мнению, могла грозить кому угодно, но не им троим. Самообман он вообще считал чушью собачьей – как так: врать самому себе – да кто же на это пойдет! Вот он, Трувор, вполне мог бы учиться на одни пятерки – просто не хочет. И никакого самообмана в этом нет – он умный, просто немножко ленивый.

Трувор даже не подозревал, что именно вот в этом «ленивый» и заключалось то, почему он не был отличником: ему не хватало терпения, чтобы старательно выводить все буквы в тетрадках, прорешивать задачи разными способами и доучивать до конца стихи. Что начав какое-то дело, он терял к нему интерес, если дело это требовало напряжения всех его сил.
То есть «не хочет» и было самообманом Трувора – он не мог переступить через отсутствие терпения. А поскольку качество это бывает врожденным, то признавать себя слегка ущербным Трувору казалось западло. «Лень» выглядела более красиво. Логикой здесь и не пахло, но кто спрашивает логики от мальчишки в его возрасте?

– В общем, так, – сказал Джо, когда они трое собрались в детской, – Давайте подведем итоги. Интересующее нас дерево должно быть по ширине в три раза больше идола, то есть не меньше шестидесяти сантиметров в диаметре. Далее: оно должно быть живым. В третьих, оно должно находиться в общественном доступе, а не в частном владении.
– И в четвертых – не очень далеко, чтобы можно было до него дойти пешком. Все это мы уже поняли.
– Вот и отлично. Давайте нарисуем схему. Здесь мы уже были – здесь старых деревьев нет. В этом парке мы тоже побывали – деревья есть, но отсутствуют дуплистые. Осталось два направления, значит, рысью – и вперед.

Ч. III. Глава пятая (21)

К разочарованию ребят, ничего похожего на рисунок, значившийся на куске кожи с запиской, ни в одном из парков на той стороне N, где жили родители Джо, они не нашли. Было несколько деревьев с дуплами, но совсем маленькими, и спрятать там крупную вещь было невозможно. В общем, они отчаялись, и задача начала казаться им неразрешимой. О чем они и сообщили домашним.
– Что ж, – сказал Мигель, – «утро умнее вечера», так, кажется, говорят в России? Идол от нас никуда не сбежит, чего не скажешь о моем отпуске и отпуске Дейзи. Завтра последний день, когда мы можем еще хоть куда-то съездить, и я хочу предложить вам нечто особенное: кусок субтропической природы в нашем холодном климате.

– Дорогой, я пасс, – сказала Дейзи. – Послезавтра аукцион, а у меня почти ничего не готово. Надо обновить объявления на сайте, посмотреть, развешены ли рекламные постеры в нужных местах, и составить список предметов, которые будут продаваться. Кстати, я предлагаю нашей русской гостье выставить и одну из ее работ. Зацени, что она сумела рассмотреть из нашего дворика!
– Картина еще не доделана, – залилась румянцем Люба.
– Ничего-ничего, того, что уже есть, достаточно, чтобы Мигель увидел, стоит ли это показывать знатокам искусства. Тащи сюда свою треногу с мольбертом, а нето мы решим, что ты решила умереть от скромности. Я вообще не представляю, что там еще можно добавить. Джо, помоги нашей гостье. А ты сядь, дорогой, пока не упал от неожиданности.

Мигель послушно сел на диван, готовясь к пытке лицедейства, когда хвалить не за что, но раскритиковать язык не поворачивается. Если честно, то современную живопись он едва переносил, особенно авторов-самострельщиков, кредо которых было: «Я художник я так вижу». Тем более что он не разбирался в теории, и в перспективах, ракурсах и колоритах был полный профан.
Зато во всем этом разбиралась Дейзи и ее родственники по отцу. Один из художников был его племянником, и именно про него она говорила, а Мигель послушно повторял, как о подражателе кисти Эндрю Кисса. Может, это и было так, Дейзи было виднее. Еще она утверждала, будто художественные аукционы приносили в городскую казну неплохой доход, в совокупности с самой обычной ярмаркой, которая бывала после.

Насчет доходности ярмарки, кстати, Мигель сильно сомневался: торговали там большей частью местные индейцы, а они делали это беспошлинно. Хотя, возможно, он был неправ: кроме индейцев в N было полно метисов и их потомков, которые от налогов отнюдь не были освобождены. Ну и имелись еще белые старожилы и иммигранты, тоже изготовители сувениров. Кстати, за право разложить на ярмарке свой столик необходимо было заплатить.

Разница между ярмаркой и аукционом была в том, что на аукцион всегда выставлялись изделия штучные, рассчитанные на туристов побогаче, и очень часто они сбывались за цену, гораздо более высокую от первоначально объявленной. Они были подписанные, авторские, и успешная продажа давала возможность вывесить свое имя на ярмарочном прилавке с остальным выставленным товаром, с ширпотребом.
Ну и можно было после рекламироваться в Интернет-просторах – для изготовителей сувениров это, может, и не было актуальным, зато соответствовало устремлениям местной творческой богемы. В общем, как Мигель подозревал, интернет-известность и была истинной целью участников аукциона.

Итак, Любанина картина была внесена в гостиную, закреплена на треноге, повернута лицом к зрителям…
И – все. Мигель – пропал. Потому что теперь пейзаж на холсте был для него узнаваем. Каждое пятнышко на горе, что проступала там в отдалении, он изучил досконально как крыльцо собственного дома, потому что они маячили перед ним по два раза на день: поутру и по возвращении домой.
Маячили – и оставляли равнодушным. Канаду Мигель так и не смог полюбить. Ему было здесь холодно. Он не был в восторге от бесконечных полей с рапсом, или люцерной. Он ненавидел ветра, дувшие в N с завидным постоянством, разной силы и с разных сторон.

То есть не то чтобы они совсем уж Мигеля доставали, но ему отчаянно хотелось теплого моря. В Андалузии были другие краски, даже цвет неба был другим. Другими в Канаде были даже туристы и улицы городов – слишком широкие, слишком малолюдные. Поэтому природу там, на холодной Медвежьей горе, куда никто не рвался аж до начала лыжного сезона, Мигель предпочитал не замечать: ну, гора и гора, леса и луга, все как положено. Не родина – чужбина.
А вот теперь он словно очнулся – он увидел. Увидел не тюрьму, которую терпел ради любимой женщины, а ощутил всеми фибрами своего организма, что эта не похожая на Испанию местность – частица ее натуры. Что местность эта успела пустить корни и в его сердце тоже. Что если бы вдруг ему пришлось отсюда уехать, то он начал бы тосковать не только по жене и детям – нет, ему не хватало бы и вот этого.

Ослепительной вершины, пылающей в лучах закатного солнца, шелка травы и острого аромата хвои. Исчезни они – и чего-то в его мире не станет. Важного.
Деревья побольше, те самые, что росли на берегу ручья, давшему название их городу, показались теперь Мигелю знакомыми незнакомцами. И хотя названия их он не помнил, да и не пытался никогда запоминать, но на нарисованной приезжей туристкой картине они выглядели близкими и родными. И по мере того, как он на них глядел, они оживали, словно двери в сказочно-прекрасный мир.

Картина словно была пропитана светом, воздухом, она заставила сердце Мигеля биться в предчувствии… нет, в предвкушении праздника. Того самого праздника, которого у него не было аж двадцать с лишним лет!
Не то, чтобы эти двадцать лет Мигель прожил плохо – наоборот, по любым меркам он жил хорошо. Он имел все, о чем мечтает половина населения Земли – стабильную работу, собственный дом, настоящую крепкую семью. Отчего же ему всегда казалось этого мало?

Почему после переезда из Испании он словно разучился радоваться? Ведь он не был разочарован, он получил все обещанное, и даже «большой куш» в виде золота не проплыл мимо его рта… Где же ликование?
Оно было – краткий миг, когда они в Дейзи взвесили 100 грамм собственноручно намытого ими золотого песка, жалкой щепотки по сравнению с пятью килограммами найденного русскими туристами металла. Была ли это зависть? – нет, тем более что русские честно поделили найденное пополам.
Дармовщина? – опять же не то, потому что обнаруженный труп, встреча с тремя бугаями при монтировке и последующие допросы в полиции ничуть не походили на блюдечко с голубой каемочкой.

Наоборот: словно некий груз, лежавший на плечах Мигеля все эти двадцать лет и давящий на его плечи, не давая им расправиться, лишь возрос Глядя на русскую семью, оккупировавшую их дом в последние две недели, Мигель отчаянно пытался понять, отчего эти четверо так беспечны. Почему швыряют деньгами вместо того, чтобы экономить каждый цент? Почему их так трогает все, что напоминает о родной земле? И вот теперь эта картина…

« В следующий отпуск непременно съезжу в Испанию. На Аль Росио. Со всеми детьми. Я покажу им, где я вырос, угощу самым вкусным в мире рыбным супом. Устроим пикник на природе, соседей позовем…»
– Да, дорогая, ты права. Грех не выставить это произведение на аукцион. Только подписи не хватает, – произнес он вслух.
– Я не собираюсь этот пейзаж продавать, – возразила Люба в унисон к Мигелевым мыслям. – Я хочу увезти его с собой как память. А для аукциона я могу отдать какую-нибудь другую свою работу. В которую я не вкладывала столько души.
– Конечно, конечно, – закивала Дейзи. – Мы с тобой что-нибудь завтра выберем, и я внесу в каталог.

– Вы, русские, странный народ, – выразил Мигель, наконец то, что его тревожило. – Вы живете одним днем, не думая о будущем.
– Как это не думаем? – отпарировала Люба. – А Матвей с Русланом чем сейчас, по-вашему, занимаются?
– Я не об этом. Я о том, что когда у вас случается какая-нибудь катастрофа, вы не паникуете, а относитесь к ней словно к неизбежному. Словно катастрофы должны быть в порядке вещей.

– Так ведь у нас климат такой – наводнения происходят каждую весну, а иногда и летом. И снег исправно выпадает каждую зиму, и морозы до сорока градусов не считаются чудом. В общем, как у нас шутят: «Зима каждый раз приходит неожиданно».
– Вот-вот: у вас всегда находятся те, кто устраивает из катастрофы развлечение. Наводнение – значит, можно поплавать по улицам в надувных лодках. Снегопады до крыш – копаете тоннели и снимаете об этом видеоролики.

– Ага. Помните Челябинский метеорит? – сказала Дейзи. – Если бы у нас полетел над головами огненный шар – все бы решили, что наступил апокалипсис и будет конец света. А у вас взволновались только те, у кого от взрыва метеорита разбились окна.
– Угу. Потому что осколки стекол – это серьезно. Все знают, что стеклом можно пораниться. А если какая-то дура куда-то летела – так люди до сих пор хотят знать, что то была за дура, и откуда она взялась.

* * * * *
Увы, свозить всю компанию в уникальную аномальную зону Мигелю не довелось. Утром кроме Дейзи, забастовала Люба, а затем и его самого вызвали в полицейское управление.
– Ты хоть повязку на руку надень, чтобы изобразить калеку, – сказала супруга.
– Угу, а то накроется твоя поездка в Россию.
Это сказал Матвей, появившийся ночью, довольно мурлыкающий как кот, дорвавшийся до сметаны.

– Все сделал, что наметил? – деловито поинтересовалась Люба.
– А то! Теперь осталось только дождаться прибытия груза в Москву и там его принять.
– Что заказал?
– Линию по производству упаковочной бумаги и другую – для нашей пилорамы. Пусть осваивают полностью безотходное производство: мебель из опилок, то есть из типа ДВП – там, кстати, не нужна фенолформальдегидная смола, чистейшее прессование под паром. Экологично, современно и модно.

– Значит, объявляем вылет послезавтра?
– Угу, после аукциона и ярмарки.
– Билеты заказывать заранее не будем?
– Не, надо до Ванкувера сначала добраться, а там будет видно… Хотя, можно заказать вылет в Москву еще на день позднее. Побродим по городу, переночуем в гостинице.
Люба победно глянула на Дейзи: мол, «я же говорила».

– Стоп, дорогие, – продолжал Матвей. – Зачем нам а) переться в Форт-Сент-Джон, если вылет оттуда – раз в сутки. И б) – отдельно тащиться в заповедное реликтовое место, если оно находится в аккурат неподалеку от ванкуверской трассы? Я предлагаю поступить точно так же, как мы действовали в поездку из Юкона – берем наш прицеп, оборудуем там спальное логово и выдвигаемся сразу после аукциона через знакомый нам Джаспер.
– Утром мы навещаем реликтовое место, и уже оттуда продолжаем путь на Ванкувер. Куда мы попадем опять же утром, и если билеты на самолет заказать на вечер, то времени у нас будет на то, чтобы сделать там покупки, больше чем надо, – подхватила Люба.

– А если вместо блуждания по горам мы с моей русской подругой захотим снова поплавать в горячих источниках, то вы туда за нами потом заедете. Угу? – лукаво добавила Дейзи.
– Заметано. Если Мигель не возражает.
Мигель не возражал. Более того: оборудование спального места в прицепе он целиком свалил на Матвея, взяв на себя оповещение обоих сыновей и старика-индейца, чтобы те приготовились к поездке в Россию заранее, потому что в день старта на это времени уже не будет. Документы у них он забрал сразу после возвращения из Оттавы.

Что же касается Матвея, то тот приступил к выполнению задуманного с чувством, с толком, с расстановкой. Совершенно справедливо рассудив, что разместить семь человек в один слой на пространстве 3 на 1,6 метра не получится, он решил организовать там подвесные лавки наподобие тех, которые когда-то использовались в деревнях для перевозки в кузовах полевых рабочих.
Благо, высота бортов это позволяла сделать без риска для пассажиров вывалиться наружу во время сна. Кроме того, борта можно было нарастить, растянув по паре полотнищ полубрезента внутри кузова. Ну и утеплить необходимо было и стены, и пол. Оставалось поспешить в ближайший строительный магазин и запастись там всем необходимым согласно списку:

1. доски для пола струганные для двух лавок длиной по 2 м и одной – 1,60.
2. бруски для сплачивания досок в щиты.
3. петли дверные 15 штук
4. цепи для подвешивания щитов к бортам кузова – 10 погонных метров, на всякий случай
5. болты с головками в виде колец для закрепления на них цепей. – 6 штук + 4 запасных.
6. пенополиэтилен в качестве утеплителя на обивку кузова вместе с тентом изнутри и на лавки вместо матрасов. – 50 метров толщиной в 1 см.
7. Мешковину на обивку сидений.
8. Экструдированный пенополистирол, толщиной в 50 см, размером 120 на 60 см, – 8 штук, на пол.
9. Постельные принадлежности, самые дешевые: 10 подушек, столько же комплектов постельного белья и 20 метров синтепона на то, чтобы засунуть его в пододеяльники вместо настоящих одеял.
10. Шуруповерт и крепеж.
11. Бензопилу – небольшую, но достаточной мощности для столярно-плотницких целей. Может, она и была в хозяйстве у Мигеля, но спрашивать и искать было некогда. Время поджимало.

* * * * *
Разумеется, сам Матвей в срок вряд ли бы уложился, если бы ребята ему не помогали. Пока он сколачивал нары, Трувор и Джо, занимались обивкой кузова, а Олюшка – изготовлением одеял. Надо было не только отрезать от рулона синтепона кусок нужной длины и засунуть его в пододеяльник, но и простегать получившееся изделие по краям, чтобы не мучиться потом в дороге.
Дейзи помогать ей было некогда, а Люба доканчивала рисовать свой шедевр, добавив на переднем плане для полноты картины еще одно дерево – то, которое росло прямо во дворе Мигеля. Теперь ее работа получила нужную глубину и законченность – так сказала Дейзи, кинув взгляд на то, что проступало на холсте, частично прикрывая собой и ивняк над ручьем, и вершину Медвежьей горы. Не полностью перекрывало, а так, слегонца – ослепительный свет заходящего солнца был по-прежнему виден во всей своей красе, и ствол старого кривого клена по контрасту с ним казался почти черным.

К окончанию процесса устройства гнездышка в кузове прицепа картина была выставлена в гостиной для всеобщего обозрения. Сама же художница находилась неподалеку, чтобы не пропустить ни одной порции заслуженных ею комплиментов.
– Ой – воскликнула Олюшка, спустившись сверху.
– Джо, узнаешь? – повернулся Трувор к приятелю.
– Ну я тупой! – воскликнул Джо чуть ли не одновременно с ним. – Перед собственным носом ничего увидеть не способен!

Абрис клена на картине, которая была перед ними выставлена, был один-в-один тот же, что и на оборотной стороне последнего послания таинственного шутника! А не узнавали они его потому, что дерево там было изображено не целиком, а лишь фрагмент!
Не сговариваясь, ребятишки бросились во двор. Действительно, вот оно, старое дерево с дуплом. Сколько раз Джо лазил на него в детстве! Как любил играть в его тени и качаться на качелях, привязанных к его могучим ветвям! Сейчас ветви клена-ветерана уже не казались могучими, и, пожалуй, не выдержали бы его тяжести, но дупло в их развилке оставалось все тем же дуплом, полным тайн и возможностей.

Схватив табуретку, стоявшую возле прицепа, Джо перенес ее к клену, влез на нее, встал на цыпочки… и… – оп-ля! извлек из дупла тщательно замотанный в упаковочную пленку продолговатый сверток размером с локоть взрослого мужчины.
Несомненно это было именно то, что они искали, однако убедиться следовало немедленно! Упаковочная пленка была аккуратно смотана быстрыми Олюшкиными руками (мальчишки держали с двух сторон, помогая процессу), и лишь убедившись, что ошибки нет, три дружные глотки завопили:
– «Ура!».

– Тише, – укоризненно сказала Дейзи, выглянув на улицу. – Соседей перебулгачите!
Со всей торжественностью идол был препровожден в гостиную. Вместе с табуреткой, на которую и был поставлен рядом с картиной.
– А почему он у вас слепой? – нахмурился Матвей. – Разве у ваших идолов нет глаз?

Переглянувшись с Олюшкой, Джо побежал наверх в свою комнату, и вернулся с двумя кусочками пестроцветной яшмы. Оба камушка были неправильной формы и ничуть не походили на кругляши из голливудских фильмов или выставленные в магазинах ужастиков для Хэллоуина.
Но повертев их в своих руках, Джо понял, в чем был подвох: камешки следовало не просто вставить в глазницы, но еще и довернуть, чтобы они прочно сидели в гнездах и не выпадали при каждом движении статуэтки. Вставляя их, он ощущал, будто кто-то или что-то направляет движения его пальцев. Возможно, это ему лишь казалось, да наверняка оно так и было, но…

Докончив работу, Джо отступил на пару шагов, чтобы убедиться, что все проделал правильно, и едва не ахнул: идол словно ожил. Он – смотрел!
– Вы действительно не собираетесь брать его с собой? – спросил Мигель озабоченно.
– Естественно, – отвечал Матвей. – Тотему место в музее, и только там.
– Нельзя нам его брать – духи ревнивы, и они не терпят соперничества, – сказала Олюшка.
– Только вы не забудьте под ним прикрепить табличку, что это копия, – добавила Люба.

– А он не обидится? – нахмурилась Дейзи.
– Нет, я спрашивал у дедушки Дика, он подтвердил, что так будет лучше всего. Он видел вещий сон, – сказал Джо. – Тотем надо поместить за стекло, чтобы никто не соблазнился. А уменьшенные копии продавать в магазине. Несколько штук уже готовы для ярмарки. Половина с глазами из бусин.
– Шустро! – засмеялся Матвей.
– Мы работаем на туристов, – пояснила Дейзи. – Тотемы биверов хорошо идут, как и все, что с ними связано.
– А секани? – спросила Люба.
– Мы – один из их родов. Когда-то отделились. Но мы все помним, и не торгуем тем, что продавать нельзя.

Глава шестая (22)[b]

На следующий день и гости, и хозяева проснулись синхронно, словно по единому на всех будильнику. Наскоро позавтракав, они переоделись в свои самые парадные из взятых в поездку одежд – то есть это взрослые принарядились, а ребята просто переоделись во все чистое, «чтобы не позорить родителей», как выразилась Люба.
Сама она была одета в строгий костюм учительского стиля, с безупречно белым отложным воротником и белыми манжетами. Она не хотела, чтобы публика на аукционе догадалась, что из выставленных там картин кое-что принадлежало ее кисти, и меньше всего мечтала, чтобы ее принимали за художницу.

Ребят же волновали не тонкости экипировки – они направились в Арт-галерею, чтобы под руководством Мигеля вернуть на место индейский тотем. И закрыть музей, пока не завершится торжественная часть сегодняшнего действа – аукцион. Окончания его ждала вся площадь перед Арт-галереей. Заставленная столами под навесами, она замерла в предвкушении момента, когда можно будет выложить из-под прилавков товар и предложить его вниманию покупателей или просто туристов.

Аукцион должен был состояться в зале кинотеатра, и за полчаса до его начала в вестибюле были разложены буклеты с каталогом выставляемых изделий. Люба намеревалась походить и послушать, что будут говорить люди о ее работах, поэтому и оделась намеренно строго.
Каждый художник выставлял в вестибюле по две свои картины, но без цены, и после аукциона предполагалось, что он будет их продавать уже самостоятельно, за сколько сумеет. В каталоге, была третья картина каждого из участников, уже с начальной ценой, и там торг вела представительница администрации. Доход от этой третьей картины шел в городскую казну, художнику возмещалась лишь стоимость материалов, то есть холста и красок. Так сказала Дейзи.

Всего в вестибюле, вместе с Любиными двумя пейзажами, висело десять картин. В отличие от скульптор – этих было четыре, среднего размера. Две из них являли собой нечто абстрактное, две – людей, причем если одна статуэтка изображала веселого мужчину, то вторая – кричащую от ужаса женщину.
– Неужели такое покупают? – тихонько спросила Люба у Дейзи.
– Иногда находятся. Ну как, удалось подслушать что-нибудь полезное?
– Не знаю пока. А почему фамилии художников прикрыты картонками?

– Так ведь здесь не за знаменитые имена платят, а ищут нечто, чем можно похвалиться как открытием. Да и художникам полезно честное соревнование, чтобы услышать, сколько готовы заплатить коллекционеры или любители живописи за то или иное полотно. После окончания аукциона картонки можно будет убрать. Ну все, я пошла, через пять минут мне выступать перед людьми. Видишь, народ переходит в следующий зал? И ты иди, ищи себе место где-нибудь позади, чтобы не так заметно было, что ты ничего не покупаешь.
– Мне страшно!
– Мне тоже. Но ты не расстраивайся: даже если никто твои шедевры не приобретет, ты получишь ценный опыт.

И началась эта пытка – по иному не скажешь. Любина картина была последним лотом. Люба сидела и проклинала себя, зачем она согласилась на такое измывательство над своими нервами. Жила она до сей поры, рисуя для себя и своих соседей, то есть бесплатно, радуясь, что есть чем украсить сельский клуб, что несколько ее картин органично вписались в интерьеры близлежащего санатория – чего еще? Мировой славы захотелось? Обрадовалась, что тебя в каталог включили?
«Ты же видела, что почти все работы, выставленные здесь – абстракции, кубизм или еще какие-то -измы. Ты же знаешь, что ты «не в потоке». Что такую манеру как у тебя, современные искусствоведы называют трэшем и презирают.
«И ведь это не просто картина, а избранная … Попавшая сюда как перспективная…»

Полотно, которое Дейзи взяла у Любы для аукциона, называлось «Гроза над Кискатино». Она не была реальным пейзажем – она была, скорее, Любаниной фантазией. Изображала картина знаменитый изогнутый деревянный мост через реку в сумерках, при вспышке молнии. То есть сочетала в себе нечто, отдельные элементы которого Любаня наблюдала в разных местах и в разное время.
Сюжет позволял не копировать сделанные Матвеем фотографии, а выделить отдельные камни на дне, принесенную недавним паводком кучу хвороста поперек течения и воду – темную и одновременно прозрачную. Колорит был построена на контрасте света и тени. Центральную часть переднего плана занимали две фигуры: мужчины и молодой женщины, пытавшихся выбраться из каньона, по которому текла бурная река, на мост, где стояла их машина.

Лицо женщины, искаженное страхом, тем не менее оставалось прекрасным, ее глаза были полуприкрыты, и одной рукой она цеплялась за руку тянувшего ее мужчины, в то время как другая опиралась о неровности берега. Особенную выразительность сцене придавал камень, катившийся по склону из-под ноги, обутой в модельную босоножку на шпильке.
Какими изобразительными средствами воспользовался художник, чтобы передать движение камня вниз, а людей вверх, это могли поведать миру разве что искусствоведы будущего, а в настоящем их предположения на эту тему молчали. Написанная масляной пастелью, картина являла собой сочетание расплывчатых пятен, долженствующих отобразить объекты, прячущиеся в темноте, и несколько четко прописанных деталей среднего плана. Особенно хорошо Любе удались здесь волны.

Отдавая Дейзи свое полотно на аукцион, она не сомневалась, что картина будет замечена и по достоинству оценена. Но это было тогда. А теперь… Тревожные сомнения одолевали художницу, буквально лишая ее рассудка.
«Этот парень, что пишет в манере Эндрю Кисса, рисует ничуть тебя не хуже… Между прочим, стиль его действительно похож… Но у тебя-то другое! У тебя – жанр…»
«А если тебя вообще никто не купит? … Да нет, вроде кто-то поднимает номер с цифрой … один… еще один …»
«Ты забыла, что – аукцион благотворительный? Если и есть желающие купить, то не потому, что прониклись, а чтобы милостыню подать на развитие города…»
«Все, больше не могу…»

Люба осторожно встала и пробралась к выходу. Какая цена прозвучала последней из уст Дейзи, она уже не слышала. В боковом коридоре она присоединилась к остальным четверым художникам.
– Первый раз, что ли? – спросил один из них, помоложе.
Люба кивнула.
– Слишком тщательно выписываешь. Такое нынче не модно. Никто не купит.
– А я и не спешу продавать. Увезу с собой на память о Канаде.
– Так ты туристка?
– Не совсем. Скорее, гостья. Мы из России. Дейзи попросила один из моих пейзажей, я и согласилась, не подумав.

– А остальные два?
– Я их сейчас сниму. Как только нас туда пропустят, где они висят.
Художники переглянулись. Родственник Дейзи посмотрел на нее как на сумасшедшую.
– И ты не хочешь узнать, сколько ты стоишь? Рисовала-рисовала – и впустую? Спрячешься в чулане, чтобы никто не увидал?

Люба промолчала. Не могла же она признаться, что на самом деле панически боится, что как художник не стоит ничего. Что ее отвергнут. Что лучше действительно засунуть свои творения куда-нибудь подальше, чем обнаружить, что они никому не нужны. Она знала, что вторую пытку – стоять и ждать безмолвного приговора, приговора равнодушием, приговора невостребованностью, она не выдержит.
Поэтому чуть двери аукционного зала распахнулись и публика хлынула в вестибюль с картинами, висевшими на стенах для свободной продажи, как она юркнула туда же и быстрым шагом направилась к своим картинам. Чтобы сначала снять картонки, прикрывающие имя автора, а затем и сами полотна. Но она успела проделать только первую часть задуманного.

– О! – услышала она за своей спиной. – Так это вы автор данного шедевра?
Люба оглянулась. Мужчина. Средних лет, тщательно выбрит, похож на бизнесмена.
– Да, это она, – сказала подошедшая Дейзи. – Знакомьтесь, наша гостья из России. Это ее картина вызвала сегодня в зале такой фурор. Возможно, скоро нас ждет ее персональная выставка.
Бизнесмен кивнул.
– Сколько? – указал он на ту картину, что висела справа.
– Что сколько? – не поняла Люба.

– За сколько вы это продаете?
– Десять тысяч, – произнес Любин язык прежде чем она успела хоть чуток подумать.
Она действительно посчитала в тот миг, что 10.000 рублей за три неполных дня работы над небольшим полотном – это неплохая цена. Ей даже в голову не пришло, что здешние деньги – это доллары.
– В евро можно? – спросил бизнесмен.
– Если у вас есть наличные, – произнесла она вслух.
– Тут неподалеку есть банк, там наверняка можно обменять по курсу. Пакуйте свой шедевр и мы туда проедем.

Люба мгновенно подсчитала в уме: 10.000 разделить примерно на 100, получится какие-то жалкие 100 «евриков»… «Впрочем, здесь, за границей, все давно уже расплачиваются кредитками…»
– Стоп, – разбила ее розовые мечты Дейзи, – у нас так не делается. Чтобы провезти картину через границу, вам потребуется сертификат, где будет указано, когда и где вы ее приобрели, и что картина не представляет из себя исторической ценности. То есть, что она не краденая. Переведите на вот этот счет 10.000 в валюте США, возвращайтесь сюда, и мы все оформим.

Бизнесмен кивнул.
– Только эта цена окончательная, – сказал он, – и вы никому другому картину не уступаете. А лучше снимите ее со стены и уберите в запасник.
– Она будет ждать вас ровно один час, и озвученную цену назначил сам автор. Скандал нам не нужен, и ей тоже. Люба, дай-ка господину Маршаллу свою визитку…
– «Фатьянова Любовь Викторовна» – прочитал вслух бизнесмен. – А почему на полотне другое имя?
– Это моя девичья фамилия, мой творческий псевдоним.

– Вы не беспокойтесь, в сертификате все будет указано, – сказала Дейзи. – Вы же сами видите: картина не одна, и почерк художника явно прослеживается. На визитке телефон и домашний адрес – все проверяемо. В том числе и то, что краски совсем свежие. Да и на мост, изображенный здесь, вы можете съездить, полюбоваться. Он указан в каждом путеводителе по N.
Она достала из сумочки пластиковую табличку с надписью «Продано» и вставила ее в угол картины под раму, прикрыв подпись художника.

Спустя минут пятнадцать была продана и вторая картина – «Туман над Атабаской», написанная в технике классической пастели. Люба разбогатела еще на пять тысяч долларов.
– Ну вот, а ты сомневалась, – сказала Дейзи. – Жаль, что ты уезжаешь, а то бы мы из тебя звезду местного масштаба сделали.
– Некогда мне ерундой заниматься, – засмеялась Люба. – Аукционы у вас раз в году бывают, а кушать приходится ежедневно, да еще по три раза. Но спасибо тебе, конечно. Сама бы я целый день простояла в ожидании покупателей и отпугнула бы всех. Я ведь не торговка, я – беспомощная русская интеллигентка в первом поколении.

– Это тебе спасибо. Твоя «Гроза над Кискатино» улетела за 50 тысяч.
– Шутишь, наверное? Нет? Послушай, да у тебя настоящий торговый талант!
– Скажешь тоже, просто опыт, – смутилась Дейзи. – Я в туристическом бизнесе уже лет пятнадцать как. И в административном котле варюсь с малолетства. Пошли лучше на ярмарку заглянем, только ты помоги мне со сцены все лишнее убирать. Вечером киносеанс здесь будет, и надо сделать чисто.
– А картины в вестибюле? Ваших художников? Те, которые еще не проданы?
– Картины будут висеть еще долго. Видишь: там теперь внизу под каждой не только название, но и имя художника, его номер телефона, Интернет-адрес и цена. Кстати, под шумок и моему двоюродному братцу повезло: один из его пейзажей тоже купили сразу.

* * * * *
Ярмарка произвела на Любу впечатление гораздо более сильное, чем торговые ряды в Байварде Оттавы. Ей нужен был колорит – тут его было хоть отбавляй! Вот теперь она могла поверить, что в N проживает 16 процентов представителей так называемой «первой нации».
Здесь было все – от кукол в национальной индейской одежде (Люба купила пару в подарок Дуняше) до сумочек, расшитых бусами. Естественно, она купила две: одну побольше, размером с обычный магазинный формат, и вторую – дамский несессер типа косметички. И два разных кошелька – один себе, а другой для матери. Большая сумка, кстати, тоже предназначалась ей – похвастаться перед соседками.

Были и украшения, подобные тем, за которые заплатил Матвей, чтобы сыграть с Трувором, Джо и Олюшкой в игру «12 записок». Кстати, в отличие от обычных бус, которых было множество, разной ширины и конфигурации, изделия с использованием ракушек были дорогими, и их было мало.
– Ракушки для вампума привозят издалека, – пояснила Дейзи. – Они натуральные.
Были широкие большие шарфы, расшитые вручную, как утверждала торговка. В последнем Люба несколько усомнилась (вряд ли японские швейные машинки были здесь неизвестны), но зато узоры были традиционными, и смотрелось экзотично. Были кожаные платья-рубашки с кожаной бахромой по краям.

Была керамика… Ой, сколько ее было, натуральных теплых цветов, разрисованной натуральными разноцветными глинами! Люба не удержалась, купила один набор: кувшин и четыре чашки цилиндрической формы.
– Я много чего купила бы, – пожаловалась она Дейзи, – но, боюсь, что мы не довезем. Или отберут на таможне.
– А мы на что? – улыбнулась та. – Поможем, нас целая бригада. Для таможни я составлю документы, подтверждающие покупки на ярмарке. С подписями и печатями… Ты чего-то высматриваешь?
– Ну да! Красивые головные уборы из перьев, с какими всегда изображают индейцев на фото и картинах.

Дейзи откровенно расхохоталась.
– Ох, Люба, ты меня сегодня уморишь! Их и не должно здесь быть! Настоящие головные уборы из перьев не продаются и не покупаются. Каждое перо там – это символ достижения его обладателем какой-то важной ступени. Либо он добыл на охоте редкую птицу, что нынче запрещено. Или повалил в одиночку медведя, что тоже не поощряется законодательством. Или одержал победу в кровавом бою, что также невозможно.
– А как же танцы на сцене?
– Ну так бутафория же! У нас что, мало домашней птицы? Обычных перьев у нас навалом!

– Вообще-то я думала, что роскошные короны – символ вождей.
– А это так и есть. Только вождями у нас раньше становились мужчины заслуженные, совершившие много подвигов во славу своего народа или для его выживания. Вот и получалось, что с возрастом у каждого старейшины перьев становилось все больше и больше. Разве такое можно продавать?
– Понимаю, – сказала Люба. – Это все равно что продавать медали отцов и дедов, полученные ими в боях за свою страну. У нас тоже не одобряется. Даже когда это подделки… Ой, гляди, этот ряд уже не ваш!

Действительно, на следующих шести прилавках обнаруживался уже совсем другой ассортимент. То есть там тоже имелись и куклы, и деревянные безделушки, и украшения, но они были совершенно иными и по форме, и по расцветке. Кстати, куклы были фабричными, только одеты в экзотическую одежду: индонезийские саронги, просто сари или даже японское кимоно.
Возле этих прилавков тоже толпились покупатели, но у Любы особого желания приобрести там хоть что-то не возникло. Африканский столик она вообще обошла стороной.

– Даже не подходи, – предупредила она Дейзи. – Там лучше ни чему не прикасаться.
– Ты веришь в Вуду? – изумилась Дейзи. – Ты, которая всегда подсмеивалась над Олюшкой?
– А ты взгляни на лица их идолов и на ритуальные маски. Они выражают злобу и ненависть. У меня мороз по коже, когда я на них смотрю. Осторожней с неграми – эти люди не забыли, что они были рабами, и мечтают отомстить. Они считают себя выше белых, это точно.

– Ну, с индейцами они носов не задирают.
– Вам виднее. Просто они могут втянуть вас в свое противостояние с властями. А оно вам надо? Я же вижу, что индейская община в N стремиться интегрироваться в цивилизованную жизнь, и что вы уже стали важной частью этого города.
– Даже без собственного музея? – улыбнулась Дейзи.
– Ага, даже без него.

Ч. III. Глава седьмая (23)

К пяти вечера основной поток туристов схлынул, а к шести с ярмарочной площади был убран последний столик. Дежурство Мигеля к том времени закончилось, и его отпуск по болезни был продлен еще на две недели. Собственно, и вызывали-то его исключительно для количества: любые виды подвигов совершать категорически запретили, и в случае эксцесса приказали немедленно вызывать подмогу.

Мигель на подвигах не настаивал. Он был ими сыт по самую завязку. Более того, он весьма опасался, что предприимчивая компашка цыганских артистов снова возникнет перед копытами его коня, полная энтузиазма что-нибудь от него потребовать. Но пронесло – ни с чьими следами к нему никто больше не приставал, и все пестрые юбки принадлежали исключительно представительницам мирного населения.

Дейзи тоже к моменту закрытия ярмарки освободилась. Она заполнила документы на все покупки, сделанные русскими гостями в N, сдала дела в администрацию и уже сидела в микроавтобусе. Сыновья ждали дома возвращения родителей, Матвей, Трувор и Олюшка были там же.
В общем, прихватив старого Дика с его видавшим виды саквояжем, ветеран мини-вэн отправился к стартовой точке своего последнего за этот сумасшедший июль большого путешествия. Он лишь печально вздохнул, когда багажное отделение его оказалось до отказа набито ручной кладью. Впрочем, половина чемоданов были пусты, а пассажиры, хоть их и был целый десяток вместе с шофером, не страдали от излишнего веса. Так что колесам груз был в подъем, и мотор тоже мог работать без перенапряга, даже с прицеленным позади кузовом.

Последняя трапеза….
– Посидим на дорожку, – сказала Люба.
– Зачем? – удивилась Дейзи.
– Русский обычай… Мы ничего не забыли? – произнес Матвей. – Главное документы!
– Я проверял – наши в моем чемодане, – сказал Мигель.
– Наши в моей сумочке, – сказала Люба, заглянув туда для уверенности.

– Отлично. Билеты на самолет в Ванкувере заказаны на послезавтрашний вечер. Едем старым маршрутом через Гранд-Прейри и теплые купальни. Торопиться не будем, и часть ночи проведем в каком-нибудь кемпинге. Встанем там на прикол, чтобы не вводить в соблазн где-нибудь на трассе «романтиков с большой дороги.»
– В смысле? – спросил Мигель.
– Местную гопоту. Или на 43-м или 16-м шоссе таких нет, и все персонажи с монтировками остались на Юконе?
Дейзи засмеялась.

– Вообще-то на шоссе останавливают не с монтировками, а с короткостволом, – подал голос старый Дик.
– А разница?
– Дядя Матвей, не пугай народ. Никто нас в дороге не остановит, и до Джаспер-парка мы доедем без помех. Только за руль первой пусть сядет тетя Дейзи, а дядя Мигель повязку снова на руку наденет, чтобы соседи не доложили его начальству, что их дурят.

* * * * *
Дорога действительно обошлась на этот раз без приключений и эксцессов. Не считать же приключением то, что отправившись в прицеп спать, и Люба, и все остальные с удивлением обнаружили некоторое изменение его интерьера: в брезенте были прорезаны окна со вставленными кусками прозрачного пластика и шторками, его прикрывающими, а торцы боковых лежанок были зашиты полубрезентом.

– Техника безопасности прежде всего – пояснил Матвей. – Я и ремни предусмотрел, чтобы во сне вам не свалиться. Зашел в автомагазин в N, пока вы были на ярмарке, и купил шесть штук. Они нормального размера, чтобы не давили и висели свободно. Но в случае, если кузов тряхнет, вы не вылетите на дорогу и не попадаете тем, кто внизу, на головы.
– Отлично, – сказала Дейзи. – Значит, ложимся так: мальчики наверху, Олюшка и Трувор внизу поперек, а на остальной части пространства – я, Люба и Матвей, каждый под своим одеялом.

– Нет, отдельно спит Олюшка, – возразил Матвей. – Она так привыкла, ей нельзя спать рядом с кем-то.
Больше ничего интересного в пути не случилось. К горячим источникам они прибыли глубокой ночью, ни Дейзи, ни Люба не захотели покидать уютного места в кузове, и с большим трудом Мигелю удалось убедить их утром перейти в комнату в мотеле.
Сам он остаток ночи продремал в салоне мини-вэна на чемоданах, что было лучше, чем просидеть скрючившись в водительском кресле, хотя и не намного. Но бросить багаж на старика индейца он не решился. Его волновало не столько барахло, сколько бумаги, на восстановление которых у них времени не было. Кстати, и пакет документов русских гостей также еще в начале поездки перекочевал из Любиной сумочки в ее чемодан.

* * * * *
Потом, вспоминая это время, Мигель не мог понять, какая сила заставляла его страстно желать попасть в реликтовую рощу, на приблизительные координаты которой он накануне наткнулся в Интернете. Словно наваждение на него нашло – его тянуло туда как на аркане. Он был словно под гипнозом, словно влекла его туда необоримая сила. Надо! И он, бросив обеих женщин в мотеле посередине пути, ломанулся туда, где ни разочка до этого не бывал.
И, главное, ради чего туда было ехать? Ничего особенного он там не увидел – ничего родного, Андалузского. Ну, моря там не было, это само собой, какое море в горах? Однако все остальное, любимое и желанное – неужели нельзя было обойтись без обмана? Несколько градусов выше в среднегодовом подсчете разве были субтропиками?

Возможно, оно и было теплее, чем в N или Джаспере, но догадаться об этом летом было невозможно. По описанию в Интернете, росла тут какая-то особая сосна – действительно, несколько сосен Мигель увидел, но это было и все, что соответствовало рекламе. Хотя, возможно, он просто ту рекламу невнимательно читал…
Или не был ботаником… Однако отличить именно эти сосны от множества сосен, растущих где-то еще, он не сумел ни с первого взгляда, ни с последующих – для его обычного мозга нормального человека эта задача оказалась непосильной. Ну, может, были их стволы несколько потолще, чем у тех, которые росли на Медвежьей горе. А может даже это было лишь иллюзией. В N на лесопилку каких только великанов не привозили за эти двадцать лет, и с избытком.

Правда, воздух вокруг этих сосен был какой-то непривычный. Вдыхая его, Мигель чувствовал полное удовлетворение: он был на нужном месте. Но Олюшка голодными глазами пожирала каждый пятачок пространства – она явно чего-то искала, и не могла найти.
– Мне нужен белый цветок, – сказала она, наконец. – Бабушка говорила, что где-то в Канаде есть трава, которая излечивает от всех болезней. Что она растет в одном-единственном тайном месте, куда трудно попасть. Я чувствую, что это здесь. Кто идет со мной?
– Только не я, – сказал Мигель. – Я устал, нет сил. Возьми с собой рацию, для связи.

– Я пойду с ней, – сказал Джо. – Ты же сам говорил, чтобы я не оставлял ее одну.
– Так она не одна пойдет, а с нами, – сказал Матвей. – Мы с Трувором за нее отвечаем перед ее семьей.
– Вот и заметано, – кивнул Мигель. – Ребята посторожат багаж, а я пойду посплю. Мне еще пилить назад, до горячих ключей, и дальше до Ванкувера. Пошли, Дик, отдохнем по-человечески. Жаль, что ты не захотел остаться вместе с Дейзи погреть косточки.

– Побоялся я, – признался индеец. – При моей хвори радуешься тому, что боль отпустила, и кто его знает, как моя болячка себя повела бы, вздумай я ее погреть?
И он взглянул на Олюшку. Та кивнула и, помахав им обоим рукой, быстрым шагом направилась в лесную чащу. Матвей, Трувор и Джо двинулись за ней.

* * * * *
– Зачем ты спешишь? – спросил Джо у Олюшки, с ней поравнявшись. – На такой скорости трудно что-нибудь рассмотреть. Ты пропустишь свой цветок, как пить дать!
– Я не из-за цветка тороплюсь, – отвечала Олюшка печально. – Меня зовут. Если я опоздаю, случится беда.
– У тебя глюки, – сказал Трувор. – Я ничего не слышу.
– С кем случится? – спросил Матвей деловито.
– Ты и не услышишь. Меня зовет мой народ. А беда с теми, кто живет там, дальше.
И она протянула руку в ту сторону, куда направлялась.

– Джо, – обернулась она к сыну Мигеля, – не удивляйся ничему, что ты сейчас увидишь. Мне нужен будет переводчик, поэтому я тебя и взяла с нами.
Джо промолчал. Он тоже, как и Трувор, ничего не слышал кроме шума ветра, звуков шагов под ногами четверых людей и пения птиц. Птицы были совсем другими, чем в окрестностях N, и голоса их были непохожими, но в щебете их было нечто тревожное. И еще – они словно плакали. Джо хотелось развернуться и убежать назад, к мини-вэну. И он бы точно развернулся, если бы не гордость. Он не мог продемонстрировать слабость перед двумя белыми, один из которых был ему ровесником – и даже младше, на целый год. И еще – девчонка, которую он пообещал отцу охранять.

– Осторожно! – воскликнула вдруг Олюшка. – здесь обрыв!
И хоп – исчезла! Подбежав к тому месту, где она только что стояла, двое мальчишек и один взрослый увидели то, о чем она пыталась их предупредить – обширный провал между двумя горными грядами. И глубокий, между прочим. Стены провала были не совсем уж отвесными, потому что их покрывала растительность.
Да и внизу, на дне, нечто зеленело. Но Олюшкиного тела там не валялось, и это было уже хорошо. Живая и здоровая, она стояла на пару метров ниже троицы зрителей.

– Отойдите от края, – крикнула она. – здесь осыпь. Привяжите к чему-нибудь веревку, и осторожно спускайтесь.
Увы, благие рекомендации хорошо раздавать, но следовать им удается редко. Отойти не успел никто из них троих – земля под ногами Джо дрогнула, и он быстро заскользил вниз по склону, увлекаемый рыхлым потоком песка. Не успел он подумать, откуда здесь взялся песок, как уже стоял рядом с Олюшкой, Трувором и Матвеем на неширокой площадке, организованной природой для таких как он неосторожных созерцателей.

А может, площадка была организована и не природой – с другого ее края вниз уходили ступеньки, явно сделанные человеческими руками. Ступеньки были древними, выкрошившимися от многовекового чередования сезонов и перепадов температур. По крайней мере, так казалось, и фантазировать на тему вечности у Джо желания не возникло.
А возникло у него желание немедленно спуститься вниз следом за Олюшкой. И он торопливо переставлял ноги, не замечая, как менялось все вокруг него: как сужалось небо, расширялось пространство внизу, и зеленый ковер превратился в кукурузное поле, за которым росло еще чего-то, не столь высокое. Тем более что на последних трех метрах от земли ступеньки снова закончились, и Джо пришлось преодолевать эти три метра опять же на собственном заду.

«Джинсы точно придется выкидывать», – подумал он напоследок.
Если и мелькнули в его голове какие-то дополнительные мысли, то уловить их он уже не успел. Потому что панорама, раскинувшаяся перед ним, любые мысли враз бы выбила хоть из кого.
Трава, на которую путники приземлились, несколько поодаль превратилась в чахлую растительность, сменившуюся утоптанной площадкой, на которой лежал плоский валун. Возле валуна стояла девушка с ребенком, привязанным у нее за спиной, рядом прыгал некто с ножом в руке, облаченный в наряд шамана, и за ним наблюдала толпа народа.

Но поражало не это, и не то, что торсы мужчин были обнажены, а женщины были одеты в грубые одежды из шкур, весьма далекие от парадности – позади этих людей виднелись их жилища. Вот эти-то жилища и заставили челюсти обоих мальчишек поотвисать – поселение было пещерным! Часть скалы была словно выдолблена изнутри.
Причем выдолблена гладко, и в этой гладкости просматривались темные прямоугольные прорези, не оставлявшие сомнения в своем предназначении – это были окна и двери. Селение не просматривалось сверху, потому что вдоль него, как и на самой площадке, росли высокие деревья, раскидистыми кронами прикрывавшие и площадку валуном, и пещерное поселение от любопытных глаз.

– Нет! – завопила Олюшка, прерывая танец шамана, и помчалась прямиком на толпу, вынуждая Джо, Трувора и Матвея последовать за ней. – Вы не тронете ее! Этот ребенок священен!
Она обернулась к Джо и потребовала:
– Переведи!
Однако перевод не потребовался. Или потребовался не сразу…
– Убить их! – крикнул шаман, для выразительности взмахнув рукой.
– Стоп! – воскликнула Олюшка властно, окинув толпу горящим взором, по крайней мере таково было ощущение у Джо. И опять же переводить не потребовалось, потому что толпа не шевельнулась, зато на лице у человека в шаманском облачении проступила ненависть.

– Ответь мне, ты, машущий ритуальным ножом, веришь ли ты в духов? – обратилась к нему Олюшка, и глаза ее сейчас были не голубыми словно озера, а черными, как сама тьма. – Поведай правду!
И легкий толчок в бок Джо возвратил ему способность соображать.
– Скажи, веришь ли ты в духов, шаман? – перевел он.
– Нет, – отвечал тот пустым, отстраненным голосом, и лицо его сделалось неподвижным, как маска. – Никаких духов не существует.
Толпа людей ахнула.

– А вы, – обратилась к ним Олюшка, – вы в духов верите?
– Верим, верим! – послышались отдельные голоса.
– Готовы ли вы их сейчас увидеть, чтобы спросить, отчего у вас стала плохо родить земля и начали безвременно умирать молодые? Говори, вождь! – обратилась она к мужчине, одетому наряднее остальных: грудь у того была разрисована символами из черной и красной красок, а на голове была корона из перьев.
– Да, мы готовы, – отвечал тот угрюмо.
– Дядя Матвей, сыграй песню пробуждения!

Матвей снял со спины рюкзак, достал оттуда плоский футляр и у него в ладонях оказался музыкальный инструмент, состоящий из трубочек разного размера, расположенных в ряд. Он поднес инструмент к губам – и по долине понеслась чистая, звонкая. мелодия. Словно в ответ этой мелодии раздалась птичья трель, затрепетали листья, и само пространство зазвенело в едином порыве.
Джо потерял способность четко воспринимать реальность – ему захотелось взлететь в вышину и обнять весь мир… нет, найти в этом мире чуткую, светлую душу, способную его понять, чтобы соединиться с ней, стать единым целым. «Весна! Весна!» – запело его сердце.

– Хватит! – произнесла Олюшка, коснувшись руки Матвея.
И этот простой жест Джо приземлил. Он взглянул вокруг – из каждого дерева, обрамлявшего долину, отделилась полупрозрачная фигура, чтобы стремительно передвинуться сюда, к толпе людей и к валуну, возле которого стояла девушка с ребенком за спиной, человек в облачении шамана и людская толпа. Он увидел дриад!

– Зачем ты позвала нас, младшая сестра? – спросила самая прекрасная из дриад – и самая старая. Каким образом морщины на ее лице создавали впечатление красоты, это было непонятно, и от этого щемило сердце, но красота эта была притягательна до потрясения.
– Чтобы восстановить справедливость и помочь людям вашей долины выжить, – отвечала Олюшка.
– А кто с тобой?
– Этот человек, – Олюшка указала на Матвея, – приехал сюда из далекой страны России. Там он заключил союз с моим народом, чтобы круг жизни не прерывался. Он заботится о своих людях, и чтобы союз наш был нерушим. Заслуживает ли он смерти?
– Нет, не заслуживает.

– Этот мальчик его сын, – показала Олюшка на Трувора. – Его отец посвятил его духам священной рощи. Когда ему исполнится 17 лет, он придет туда, чтобы совершить ритуал плодородия и дать клятву служения. Он станет вождем среди своего народа. Заслуживает ли он смерти?
– Нет, не заслуживает. А кто второй человеческий детеныш, похожий на тех, ради кого ты пришла, и говорящий на их языке?
– Он живет наверху, он смешанной крови. Он хочет посвятить свою жизнь охране того, что там растет, чтобы в лесах вокруг него пели птицы, шумели леса, зеленели поля и никто не погибал от недостатка воздуха или пищи. Заслуживает ли он смерти?
– Нет, не заслуживает.

– Спасибо, старшая сестра. Он никому не расскажет о том, что здесь увидит.
– Человек, – обратилась Дриада к девушке с ребенком, – поведай, что у вас произошло.
– Детей моего народа постигла неизлечимая болезнь. Шаман сказал, что меня надо принести в жертву, и тогда болезнь прекратится.
– Это шаман? – усмехнулась дриада, указав на фигуру, облаченную в ритуальные одежды. – Это мошенник. Он сам съедал те жертвы, которые ваш народ должен был приносить нам согласно древнему договору…

По людской толпе пронесся нестройный гул.
– Вот ваш шаман, – указала дриада на мальчика за спиной девушки. – Он станет им, когда вырастет. А это мать шамана, и ее устами мы будем передавать свою волю.
Она обвела глазами толпу, и люди опустились на колени.
– А ты, – обратилась она к бывшему шаману, на лице которого сквозь неподвижную маску проступил ужас, – подойди сюда ко мне. Ближе, ближе… По твоей вине духи этой земли голодают почти три года. Сегодня ты накормишь их.
Она взглянула ему в глаза, и превращенный в послушную марионетку человек, с трудом переставляя ступни, преодолел расстояние, разделявшее его и дриаду.

– Поднимись, мой народ, – обратилась дриада к коленопреклоненным людям. – Смотрите внимательно, что бывает с теми, кто считает себя хитрее предков и умнее самой земли. Этот обманщик ел плоть ваших младенцев и пил их кровь, из-за него ваши поля перестали плодоносить.
Она коснулась щеки несчастного, и щека эта почернела. Мгновение – и остальные дриады окружили его. Еще мгновение – их круг распался, а там, где только что стоял человек, лишь высилась небольшая горка пепла.

– Ты! – обратилась дриада к вождю. – Приведи женщину, которую он прятал в своем жилище.
Вождь развернулся, толпа за ним расступилась – и взору Джо открылся вход в помещение, по бокам которого стояли два деревянных столба – два идола, в глазницы которых были вставлены яшмовые камни: у одного красные, а у другого – зеленые. Выражения лиц у идолов были противоположные – у одного доброе, а у другого злое.

Поглощенный их изучением, Джо пропустил момент, когда дверь между ними снова открылась, чтобы выпустить на площадку перед плоским валуном вождя и молодую женщину, которую тот толкал впереди себя. Женщина судорожно прижимала себе ребенка двух лет, и слезы градом катились по ее щекам.
– Вы оба тоже ели человечину и пили кровь, не вам предназначенную, – прозвучали слова дриады. – Поставь ребенка на землю. Его смерть будет легкой.

Женщина повиновалась. Из-за группы дриад отделился старик. Его черные глаза с золотистыми искрами вместо зрачков поймали взгляд малыша…
– Иди ко мне, дитя! – мягко произнес старик, присаживаясь на валун, и ребенок радостно побежал к своей гибели.
Взобравшись к старику на колени, он обнял его за шею… Старик пил его долго, целую минуту, и – молодел. А потом от ребенка тоже остался лишь пепел, который бывший старик, стряхнул со своих колен, вставая.

– А теперь займемся тобой, – повернулась дриада к оцепеневшей женщине. – Ты ведь очень хотела смерти этой девушки, и это по твоей просьбе бывший шаман велел привязать ее четыре года назад к тотемному столбу там, в глубине долины. Она была твоей соперницей в любви. Сегодня ты получишь ту награду, которую заслуживаешь.

На площадке из ниоткуда возник еще один представитель местной лесной растительности, на этот раз в образе парня. И если старая дриада была прекрасна, то парень являл собой предел совершенства. Он был бос, кудряв и полностью обнажен за исключением передника, прикрывавшего его чресла.
Поразительно, но этот парень не был полупрозрачен, он был весь плоть, и только черные как сама темнота глаза выдавали в нем принадлежность к миру дриад. И выражение этих глаз было отнюдь недоброе.

– Приди ко мне, и я утешу тебя, – прошептал он, глядя в заплаканное лицо своей жертвы, только что потерявшей самое драгоценное, что может быть у женщины: ее единственное дитя. В голосе у него был холодный мрак бездны, и его слышали все. – Приди, я дам тебе забвение.
Несколько минут спустя и от женщины остался лишь пепел. А потом возле валуна возник ветер, поднял пепел в воздух и понес в сторону кукурузного поля. И все дриады кроме одной исчезли.
– Младшая сестра, я разрешаю тебе вылечить этих людей, - повернулась та к Олюшке.

Ч. III. Глава восьмая (24)

Никогда впоследствии Мигель не мог вспомнить, каким чудом ему удалось выбраться из реликтовой рощи на трассу. Колеи, по которой они приехали, почти не было видно, кустарник подступал столь тесно и склонял свои прутья-ветви-стволы столь низко, что казалось невозможным протиснуться даже легковушке, не то что мини-вэну с прицепом, а где-то сбоку «квакало» болото, и то ли справа оно находилось, то ли слева – было не понять.

Они явно ехали по гривке между двумя впадинами, и пара неверных движений руля грозило проблемами. Даже возможности вызвать эвакуатор не было – Мигель представления не имел, где он находился, и в какой точке пространства его следовало бы искать. Ведь обнаружена-то была эта самая реликтовая роща совсем недавно, и не было на дорогах точных указателей, как туда проехать!
Оставалось положиться на шоферский инстинкт, который его русские друзья назвали бы своим знаменитым «авось». Рассудили бы они просто: если Мигель сюда благополучно заехал несколько часов назад, и в промежутке не случилось ни ливня, ни землетрясения, ни еще какого-то катаклизма – следовательно, и выехать есть шанс.

Вот он и ехал, точнее, медленно полз, и дивился сам с себя: как он мог настолько потерять голову, что при цейтноте времени довериться неясным Интернет-подсказкам, рискуя заблудиться? Нет, он точно утром сошел с ума – видать, сыграла свою роль полубессонная ночь. Сейчас он был свеж и бодр, и рядом на откидном кресле сидела Олюшка, крутя головой по сторонам с нескрываемым любопытством.
– Ну как, ты нашла свой белый цветок? – спросил ее, наконец Мигель. – Или по-прежнему надеешься его увидеть?
– Найти-то нашла, – отвечала Олюшка, – только выкопать его не получилось.

Джо, услышав последний обмен репликами, усмехнулся. Девчонка горазда была врать – выкопать! Чем она собиралась копать призрак, галлюцинацию?
– «Белый цветок» не растение, – подал голос Дик. – Так звали девушку одного индейского племени, появившуюся из леса, когда к ним пришла беда. Ингизы занесли к нам язву, которая покрывала все тело человека нарывами, и его забирал Маниту. Перемерло много народа, но в этом племени не умер никто. Люди там ничем не болели, пока эта девушка жила среди них. Так гласит легенда.

– А куда она делась, эта девушка? – спросил Матвей.
– Прожила свою жизнь как все остальные знахарки.
– Так не интересно, – сказал Трувор.
– А как бы ты хотел?
– Ну, чтобы любовь была. – Вот скажи, Джо, ты мог бы влюбиться в такую, как наша Олюшка?
Джо вздрогнул, вспомнив тьму, которая струилась из Олюшкиных глаз, когда та разговаривала с мнимым шаманом и вождем.

– Нет, ни за что! – произнес он. – Девушка должна быть нежной, доброй, ласковой. Она должна уметь вести дом, а не переть как бронетранспортер с обрыва, рискуя сломать себе шею.
Он отвернулся к окну, но вместо пейзажа за стеклом видел последнюю сцену, в которой участвовал как переводчик, и ощущал на губах горечь лекарства, которое ему довелось выпить. Полную чашу. Он хотел бы это забыть, но упрямо вспоминал

* * * * *
– Младшая сестра, я разрешаю тебе вылечить этих людей…
Золотоволосая девочка взмахнула рукой, и на том месте, где только что стояла старая дриада, из земли выклюнулся росток. Это был росток папоротника-орляка, Джо узнал его сразу, потому что по весне собирал такие же для салата. Но проросток папоротника не долго оставался проростком – он быстро тянулся вверх, и спустя несколько минут превратился в пышную куртину. А потом… Джо едва не ахнул – из центрального стебля поднялся бутон, превратившийся в огромный белоснежный цветок!

– Принеси ритуальный сосуд, – повернулась Олюшка к девушке, ребенок которой по-прежнему был привязан к ее спине.
«Мать шамана» юркнула в свой будущий дом и вынесла оттуда огромную деревянную колоду, с одной стороны которой торец был превращен в условную голову бобра, а с другой – в бобровый хвост. Поставив колоду на валун, девушка склонилась в ожидании дальнейших указаний.
– Наполни его водой из родника… Ты, сама, лично.
Девушка вновь повиновалась.

– А теперь самое трудное. Ты должна сорвать этот цветок и опустить его в эту чашу. Твоим ладоням будет очень больно, но ты должна выдержать, если любишь свой народ и способна служить ему верой и правдой…
Девушка кивнула и подошла к кусту папоротника. Едва она коснулась цветка, как зрачки ее глаз расширились, и гримаса боли исказила лицо.
– Рви! – приказала Олюшка. – Скорее, пока не завял.
Сейчас она казалась и выше ростом, и старше, и одежда ее отсвечивала белизной – лишь глаза оставались черными и волосы по-прежнему отливали золотом.

Закусив губу, девушка проделала требуемое и подошла к колоде, стоявшей на алтаре – теперь не было сомнений, что этот плоский валун играл важную роль в ритуалах племени.
– Разожми пальцы и дай ему упасть в воду…
К удивлению Джо, едва коснувшись поверхности воды, цветок опустился на дно и растворился без остатка.

– Принеси маленькую чашку. Из которой пьют. Вот такую.
И снова девушка повиновалась. Но когда она протягивала деревянный, потемневший от времени бокал стоявшей перед ней пришелице с горящим взором, на лице ее была написана такая мука, что Джо это едва смог выдержать.
– Пей! – приказала ему Олюшка, зачерпнув из колоды бурлившую там жидкость. – Ты должен выпить все!

Джо глотнул – и ему показалась, что он пьет пламя. Впрочем, ни горло, ни язык его это пламя не обожгло – во рту осталась просто горечь, зато горечь эта была самой горькой из всего, что ему в его биографии довелось попробовать.
– Теперь ты – протянула Олюшка следующую порцию Трувору, причем жидкости там было гораздо меньше.
Напоив Матвея (тому досталось вообще на дне), Олюшка снова зачерпнула полный бокал и сунула его в обожженные ладони своей помощницы.
– Пей до дна! – приказала она тоном, не терпящим возражений, и девушка послушно выпила.

Чуть она возвратила опустевший бокал, как красные пятна исчезли с ее ладоней, а лицо преобразилось радостью. Подняв вверх руки, она показала их толпе народа, и Олюшка сказала:
– Смотрите, люди! Ваши духи стали снова сильными, они вернули вам свою благосклонность. Они послали вам лекарство, которое излечит ваших детей. Несите из дома чаши!
Люди ринулись по домам, «мать шамана» напоила своего малыша.
– Что теперь? – спросила она дрогнувшим голосом.

– Теперь ты сама будешь разливать по чашкам лекарство. Много не черпай, чтобы всем хватило. А я постою посмотрю.
И – началось. Почти все жители селения вынесли из своих жилищ не только бокалы, но и своих детей, чтобы те приняли снадобье возле алтарного камня. После больных настала очередь здоровых. Когда последний ребенок был напоен, в колоде оставалось около половины жидкости.
– Принеси еще воды и дополни содержимое, – скомандовала Олюшка своей помощнице. – Пусть взрослые тоже пригубят. Это лекарство от всех болезней, но оно не может храниться, и эффективно только пока я нахожусь здесь, рядом с алтарным камнем. Его действия хватит, чтобы в каждой семье могло родиться в этом году по ребенку, и количество жителей вашего селения снова стало сто.

– Нам еды не достанет, – сказала девушка, когда ритуальный сосуд опустел. – Засуха.
Олюшка глянула на небо.
– Завтра пойдет дождь, – сказала она. – Постарайся изучить все местные травы, среди них есть съедобные. И не бойся советоваться с отцом своего ребенка – духи заинтересованы в процветании вашего племени, если вы не будете забывать их чтить и иногда кормить. Кровь им не нужна, и мертвое мясо они тоже не одобряют. Так что никаких особых жертв – все только согласно договору.

* * * * *
Повернув голову к Матвею, Джо внезапно понял, что тот всегда знал, кто такая Олюшка, но почему-то ее не боялся. В отличие от Трувора – тот не знал, но, узнав, не заторопился бросаться на колени или паниковать. Кстати, сразу же после того, как ритуальный сосуд опустел, она приняла свой обычный вид двенадцатилетней девочки. И глаза ее вновь стали голубыми.
«Кто их знает, этих русских, – подумалось Джо внезапно. – Может, у них принято не считать врагами никого, как бы те ни выглядели?»

Придя такому полезному для себя выводу, он уже спокойно воспринял момент, когда Олюшка пересела на свое обычное пассажирское место. Он глянул на дорогу – мини-вэн теперь катил по обычному шоссе по направлению к Джасперу. Зачем Олюшка целый час развлекала Мигеля, Джо стало вполне ясно.
– Я посредник между миром лесных духов и людьми, – пояснила Олюшка тихонько, чтобы не услышал старый Дик. – Я же говорила: мой отец – белый шаман.
– Ваши духи тоже пьют людей?

– Могут, но обычно они этого не делают. Они обитают в священных рощах и помогают людям выращивать урожай, стараются оберегать их от ошибок, чтобы те не навредили сами себе.
– Зачем?
– Потому что люди им нужны. Человек ведь тоже часть природы. Не будет его – на его место встанут другие хищники, менее разумные и более жестокие, с которыми нельзя договориться.
– Ясно. А ты откуда знаешь, что я стану экологом?
– Потому что ты сам выбрал этот путь. У твоих родителей сейчас есть деньги, чтобы ты смог обучаться в колледже и получить степень бакалавра.

– Значит, то, что мы видели – это был самовнушение? Я про «белый цветок» и лекарство из него?
Олюшка вздохнула.
– Эффект плацебо. Эти люди поверили, что я приготовила волшебный эликсир, поэтому он им и помог.
Трувор усмехнулся.
– Лучше признайся, что ты использовала одно из лекарств своей бабушки, – проговорил Матвей укоризненно. – Джо, наша Олюшка большая фантазерка и владеет гипнозом. Она может внушить кому угодно что угодно. И всего лучше для тебя будет, если ты решишь, что видел сон.

– Для иллюзии в моем бокале было слишком много горечи, – возразил он.
– Каждый ощутил то, что ожидал. Ты выбрал путь борца, а на этом пути не бывает одних лишь побед – поражений тоже будет навалом.
Джо промолчал. Одно он знал точно: жить так, как жили обитатели горной долины, он бы не хотел.

Больше приключений за всю дорогу до Ванкувера у наших путешественников не было. Обе дамы поджидали их в Джаспере. Дейзи сменила Мигеля за рулем, дав ему возможность поспать, а старый индеец практически не вылезал из микроавтобуса, взяв на себя обязанности добровольного сторожа. В одиннадцать часов Мигель снова принял вахту и поставил их мини-караван на прикол только на окраине Ванкувера, в месте, предназначенном для таких как они любителей колесного передвижения.

Проснувшись в шесть утра, оба семейства устроили очередное совещание. Было ясно, что разъезжать по большому городу с прицепом была идея не слишком удачная, их уютный мини-дом необходимо было где-то оставить. К счастью, у Дейзи и здесь нашелся знакомый, и они быстро договорились, что тот за сходную плату обеспечит им место в гараже у своего приятеля. Там же они зарезервировали квадратные метры для микроавтобуса и отправились приобретать дубленки из лам и прочую Канадскую фирму.
Больше их в Ванкувере не заинтересовало ничего.
– Я сыта впечатлениями на половину оставшейся жизни, –сказала Люба. – Режьте меня на части, но еще одного музея или выставки я не потяну. К тому же нам вовремя надо попасть в аэропорт, то есть к началу регистрации – чует мое сердце, что где-нибудь на чем-нибудь, но нас тормознут.

Люба как в воду глядела. Канадцы прошли без осложнений, Матвея и детей пропустили даже без досмотра, но Люба со своими пятьюдесятью тысячами долларов США отчего-то показалась присутствовавшим в зале регистрации таможенникам страшно подозрительной. Взволновали их не деньги (про деньги они ничего узнать не успели) – их заинтересовали две картины, которые она везла с собой на подрамниках, аккуратно упакованные в гофрокартон и водонепроницаемый пакет с ручками для переноса.
– Распаковывайте и показывайте, – равнодушно сказал офицер.
Люба без звука подчинилась.

– А почему они не задекларированы? – прозвучал вопрос. – У вас должны быть документы на эту покупку с указанием ее стоимости и уплаты налогов.
Трувор прыснул смехом. Олюшка хихинула.
– Я? Должна была задекларировать собственноручно написанные мной картины? – взорвалась Люба. – С указанием несуществующей цены? Люди добрые, где ж это видано-то? Как я могу что-то доказать, если я их ни у кого не покупала?
– Подпись внизу на картинах какая? А что написано в ваших документах? Вы в курсе, что одна из картин этого художника была продана на одном из местных аукционов за полмиллиона долларов?

И офицер сунул ей под нос местную газету. «Пра-правнучка знаменитого художника …»
Люба схватилась за сердце.
– В моем роду не было художников! – воскликнула она в отчаянии. – Все мои предки до единого были крестьяне! Это знает все село и все мои коллеги!
– Они и в цифрах наврали, – сказал Матвей. – Не смогли не приписать нолик! Впрочем, чего ты хочешь от журнашлюг? Им сенсацию подавай!

– Моя работа была продана не за полмиллиона, а всего за 50 тысяч, – сказала Люба, придя в себя от шока. – А во-вторых, посоветуйте, как можно доказать, что мои картины писала я, а не кто-то другой. Начальника вашего позовите!
– Да вот он идет.
– Хм… – произнес начальник. – Я вижу один-единственный вариант. Мы проходим в мой кабинет, и там вы рисуете мой портрет.
– Но я не умею рисовать быстро… И у меня не всегда получается портретное сходство.
– А вы постарайтесь. Бумагу, карандаш и ластик я вам дам,
– Мама, не тупи, – сказал Трувор. – Ты же всегда возишь с собой масляную пастель с планшетом. Не обязательно рисовать шедевр размером с плакат. Достаточно в пол-листа. И не забывай про время, а то самолет улетит без нас.
– Дорогая, я позабочусь об оформлении багажа, – сказал Матвей.

Пока его супруга доставала из чемодана цветные мелки и прочие приспособления для творчества, он запаковал обе картины так, как они лежали ранее, и засунул их обратно в тару, из которой они были извлечены, чтобы повезти вместе с обоими чемоданы туда, куда направлялись все остальные граждане, желающие улететь из Канады вовремя и без нервов. После чего Матвею пришлось срочно успокаивать канадцев и договариваться с ними о том, чтобы в крайнем случае те улетали в Россию без них и ожидали их уже в Москве.

Вот это был аврал! Пока Матвей разрывался между багажом и канадцами, а Трувор с Олюшкой крутились под дверью кабинета, куда начальник таможни увел «маму Любу», Любаня пыталась выжать из себя какое-то творчество. В таком темпе она не рисовала еще никогда!
Набросав контур, она торопливо нанесла основной красочный слой, благословляя идею явиться к самому началу регистрации, что давало ей хотя бы час запаса. Фон она детализировать не стала, ограничившись тоном стен кабинета, а главное внимание уделила глазам с хитрым прищуром и фуражке с гербом. Прорисовать мундир и погоны Люба толком уже не успела – в кабинет просунулась физиономия Трувора с понятным для всех русскоязычных «Цигель, цигель».

– Все, извините, – сказала она необычному клиенту, – нам пора!
– А автограф?!! – усмехнулся тот.
«Л.В.Рубель», – расписалась Люба.
– Отлично, – сказал начальник таможни, взглянув на подпись. – Счастливого пути…

Эпилог

* * * * *
1. Олюшка сидела в салоне самолета и грезила, каким необычным получится каменный цветок из дымчатого хрусталя, если в центр его вмонтировать высокий голубой кристалл, хозяин которого так и не явился за ним ни в одном из ее снов за все две недели, проведенные Фатьяновыми в Канаде.
«Наверное, это будет самое лучшее место, куда его можно будет спрятать. И сувенир получится идеальный, и никто не украдет».

* * * * *
2. – О, дорогой, ты, кажется, начал разбираться в живописи. Наконец-то что-то путное приобрел! – сказала женщина, зайдя в гостиную.
– Ты лучше взгляни на подпись…
– "Душа озера. Л.В.Рубель"… – прочитала дама. – Но милый, Врубель не мог писать акрилом – это исключено. Ты не сумеешь эту картину продать, это выброшенные деньги!
– А я и не собираюсь ее продавать. Я хочу, чтобы она висела здесь, и чтобы все мне завидовали. Вглядись: в ней действительно есть нечто Врубелевское. Посмотри на это небо с серебристыми облаками, на прибрежную траву, которую так и хочется потрогать. И на реку – она ведь течет, забодай меня комар!

– Это озеро.
– Да, Swan Lake, я там был. И сидел как раз на этом месте. И даже лебедей видел.
– И девушку.
– Нет девушки на озере не было. Посмотри: она чем-то похожа на тебя.
Женщина усмехнулась. Золотоволосая красавица на картине мало имела сходства с реальным человеком. Она была словно соткана из света, солнца и пары прозрачных крыльев, поднимающихся за ее спиной из воды. Она не стояла – она сидела на волнах, и лицо, изображенное в четверть оборота, смотрело не на зрителя, а на лебедя, столь же прекрасного, сколь и сама.

Чуть склоняясь нему, она гладила его гордую голову, и столько неги было в этом жесте, что хотелось смотреть, не отрываясь. Другой, второй лебедь летел к ним двоим с противоположного берега, и взглянув на него, женщина сделала шаг назад, чтобы лучше проникнуться: лебедь действительно летел…
«Какая несусветная глупость знаменитые имена и высокие рейтинги», – подумала она вдруг. А вслух произнесла:
– Ты как всегда прав, дорогой. Через сто лет люди назовут это полотно
шедевром.

* * * * *

© Седова Ирина Игоревна, июнь 2024 г