Ностальджи. Родом из детства

Когда-то давным-давно курицы еще росли сразу целиком, а не отдельными окорочками. И мама покупала такую пупурышчатую тушку вместе с остатками перьев, головой и ГЛАЗАМИ!!! И можно было приподнять кожистое веко с какими-то редкими ресничками, и на тебя смотрел круглый черный глаз, как живой.
В этой синеватой целиковой курице где-то в районе груди была специально обученная косточка, которая называлась "бери и помни". Курица, пожалуй, при жизни и не знала, что у нее есть такая косточка, думала: ребра, талия, гузка, все! А все дети в семье знали! И ждали этой косточки, как мультика "Голубой щенок", которого ждут с одной единственной целью: послушать придурковатую песню рыбы-пилы... Дети готовы были есть куринный суп с макаронами и плавающими полукружиями морковки, только бы добраться до "бери и помни"...
Потому что "Бери и помни" - это игра для двоих на неопределенный промежуток времени. Косточка эта напоминала русскую "Л" или буржуазную и недостижимую "Викторию". Каждый из двоих брался за свой кончик косточки и тянул. Это был Ритуал! Когда косточка ломалась, оба прищуривались, пристально смотрели друг на друга и говорили "БЕРУ и ПОМНЮ!". Как клятву! Это значило: игра началась...
Интереснее и сложнее всего играть было с папой, потому что он почти никогда не забывал. И нужно было на время стать взрослым и терпеливым. И выждать хотя бы полчаса, а лучше - продержаться до вечера, потому что только маленькая, глупенькая Галка сразу пытается втюхать тебе что угодно, начиная от мячика и заканчивая конфеткой, в надежде, что ты уже забыл... А ты с хитринкой берешь все, что она тебе протягивает, но каждый раз говоришь: "Беру и помню", и она успевает только рот открыть в надежде вставить свое "Бери и...". Потому что если ты взял из ее рук что угодно, и не сказал положенное "беру и помню", это значит, что ты ЗАБЫЛ! И если она при этом не забыла и произнесла: "Бери и помни", все! Ты проиграл!
С папой же нужно было действовать по-другому. Сразу после того, как сломал косточку, нужно было уходить к себе в комнату, писать на бумажке крупно "Беру и помню!" и уходить из дома. Гулять! А когда вернешься, видеть текст, вспоминать и идти проверять, что делает папа. Лучше всего, если он что-нибудь ремонтировал. Тогда можно было с чистой совестью подать ему отвертку, выждать с замиранием секунду, и не веря своему счастью, честно глядя в глаза, промолвить: Бери и помни!!!
И тогда папка даже больше тебя радовался, что ты его надул, и пару раз подбрасывал в воздух. И ты понимал: проигрывать - это тоже весело!
Теперь непросто найти целиковую курицу, лениво искать в ней косточку, а чтобы ее разломать, нужно суметь оторвать сына от ноутбука, что - ох - непросто. Вот и растут, не умея терпеть, планировать, выигрывать и проигрывать... Или умея, но как-то совсем, совсем по-другому... И все забывают. А ты - берешь и помнишь...

Первое, что мы делали, приходя к бабушке в гости, это начинали открывать все шкафы и серванты, наполненные непонятно зачем собираемой посудой на двенадцать персон... Потому что знали: в одной из сахарниц или в чайничке под крышкой обязательно есть заначка. (Науке неизвестно, прячут бабушки конфеты для себя или для внуков, но азарта внукам это добавляет, несомненно... )
Скорее всего, это была дешевая карамелька "Сливовая", которую раскусываешь пополам, а потом пытаешься языком достать вязкую начинку. Или просто кусочки рафинада. Но могла оказаться и ириска, или даже батончик. И неважно, что на кухне в этот момент могла стоять полная вазочка с карамельками (что, конечно, было редкостью). Только ЭТИ "чайнико-сахарницевые" конфеты - были тайной и кладом. Они были немножко запретны и пахли авантюрой... А значит, намного вкуснее...

В пионерском лагере возле нашего корпуса стояла большая красная бочка с водой. Вода в ней была цвета крепкого чая и пахла гнилой листвой. Если найти достаточно длинную палку, то на дне можно было обнаружить толстый слой этой самой листвы, копившейся многие сезоны.
Мы с пацанами запускали в бочке водолазов. Эти покорители глубин лепились из стянуто в изокружке синего пластилина. Круглая голова, вытянутые баллоны за спиной, все, как надо.
Суть была в том, что при сотворении дайвера в его грудной клетке нужно было оставить полость с воздухом. Тогда при броске в бочку водолаз через какое-то время всплывал. Продолжительность погружения можно было поправить выдавив из туловища немного лишнего воздуха.
Крутизна была, если пластилиновый приятель неспешно выныривал на поверхность самым последним. Иногда мы ждали, затаив дыхание, появления чьего-нибудь ныряльщика дольше минуты. Восторгу в этом случае не было предела.
Но опасность была в том, что самую малость перестаравшись со сплющиванием грудины, вы рисковали больше вашего трудягу не увидеть никогда. Кто знает, сколько пластилиновых трупиков таило гнилое дно...
После дождя появлялась ещё парочка развлечений.
Если лужи были достаточно велики, мы отдирали от мощных сибирских сосен куски коры и обтачивали их об асфальт, придавая форму корабликов. Затем втыкали в центр веточку покрепче и крепили на нее листок. Ветер гонял наши лодочки по луже. Вот и весь экшн.
Кроме того, можно было найти спичку или палочку попрямее, измазать один ее кончик в сосновой смоле и опустить получившееся, заправленное топливом, судно в лужу. Смола начинала неведомым образом взаимодействовать с водой, выпускала вокруг себя радужный след и двигала-двигала лодку, заставляя ту наворачивать в маленьком водоемчике круги...
...Но больше всего мы, конечно же ждали объявлений, звучащих по лагерному радио. Например таких: "Виталий Медведь, подойдите к центральным воротам, к вам приехали родители!"
Это значило, что привезли передачку со вкусняшками. А что может быть в пионерском лагере ценнее?

Папа любил рассказывать историю, почему-то про Бобруйск.
Под балконом стоит мальчик, держит в руках красный мячик с двойной синей полоской, и, задрав голову вверх, кричит с коротким интервалом: "Вася! Вася!".
Из проема подъездной двери выплывает лысый мужчина с большим носом, одетый в полинялое трико и майку. Мужчина опирается о косяк, почесывает пузо, недовольно морщится от очередного призыва и говорит с узнаваемым акцентом.
- Мальчик, это коопегативный дом! Здесь Васи не живут!
...В 1980 году мы купили кооперативную квартиру на девятом этаже. До этого мы жили с подселением. Это значит, 7 человек в двушке, где каждой семье принадлежит по комнате, а кухня, туалет и ванная - общие. Оксана - дочь мента, вы же помните...
В Советском Союзе квартиру можно было только получить. Встать в очередь, дождаться и получить. Совершенно бесплатно. Жаль только, что дождаться получалось далеко не у всех, поскольку многие "стояли в очереди" по десять лет, а то и по четверти века.
Продать или купить общественное жилье было нельзя. Все квартиры принадлежали государству. Зато, можно было обменять с доплатой. Или вступить в кооператив и "построить". Кооперативным жильем можно было распоряжаться немного гибче. Нам повезло. Кто-то такое жилище решил продать. Бывает, что деньги нужны больше, чем жилплощадь.
И вот у нас с сестрой появилась собственная комната, одна на двоих. Правда, две кровати в нее не помещались, пришлось мастерить из старой мебели пару ярусов, но так даже интереснее. Моя полка - верхняя!
И уроки делать приходилось по очереди, ибо стол общий, но это мелочи.
А ещё в этой квартире были широкие подоконники. На них можно было забраться втроём: я, сестра и бинокль, и разглядывать окна пятиэтажки напротив.
Мы удаленно знали всех соседей.
Эти муж с женой все время ругаются, он машет руками и беззвучно кричит, а она сидит, обняв голову руками и качается всем телом...
Тут перед сном всегда шторы в спальне задвигают...
На третьем этаже часто всем семейством лепят пельмени. Засядут с утра и до вечера сидят, разговаривают.
Мы иногда тоже так лепили, по тысяче штук перед зимой. Затем составляли на балконе из пельменных поддонов многоэтажки, и накрывали все полиэтиленом, иначе синички уклевывали по пол листа.
А ещё зимой в форточку можно было выдувать мыльные пузыри. Развести в блюдечке воды с мылом, раскрутить шариковую ручку и через нижнюю половинку дуть, предварительно обмакнув кончик в жидкость.
Если мороз был достаточным, то шарик уже к седьмому этажу превращался в ледяную корочку и, даже если натыкался на ветви деревьев, то не лопался, а раскалывался, как скорлупа...

Сколько помню, папа всегда пытался подзаработать. То летом ездил в какой-то Ужур деревянные дома строить, то брался по вечерам телевизоры ремонтировать...
Он называл это "шабашить". В очередной раз, где-то в середине восьмидесятых, он устроился ночным сторожем в свежепостроенный детский садик. Первый элитный детский сад в Красноярске.
Нам с сестрицей стало любопытно, что там такого элитного, и мы напросились на экскурсию.
Пришли, сад как сад. Шкафчики крохотные, с грибочками и цветочками, краской воняют. Лавочки ниже колена. Мы-то уже выросли. Мы взрослые, а тут все, как в детстве.
Папа нас на кухню провел, а там остатки пышных оладушков, политых сливовым повидлом. И прозрачный, чуть розоватый кисель в граненых стаканах. Ну точно как в детстве. Вкуууусссно. Но кто ж признается...
А в игровой - машинка на педальках. У нас такая у мальчика во дворе была, ему сто тысяч детей завидовали, мечтали мальчика убить, а машинку забрать. Рейтинг велосипедов "Школьник" и "Орленок" на фоне этой машинки скукоживался до брелока.
Мы - лбы здоровые - по очереди в машинку кое-как уселись, друг дружку по коридору покатали. Колени-то в подбородок упираются, педали не подавишь...
Папа увидел, аж задохнулся.
Вот и вся экскурсия.
За окном темнело.
- Пап, а где твоя кровать?
- Я же сторож! Мне кровать не положена!
- А, ну да!
- А сплю я на полу...
- Как на полу?
- Иди сюда. Чувствуешь, он с подогревом!
Пол? С подогревом? Не бывает! Я подошёл по новомодному ковролину к папе и ногам было тепло. Тогда я лег на пол и мне стало хорошо. Всему туловищу. И я подумал: нет, не как в детстве! Как в будущем...

- А давай, я тебя подстригу? – спросила сестрица.
- А давай, - легко согласился я.
Мне было 8, сестрице 10.
Глаза у себя сестрицы заблестели, ножницы защёлкали, красота.
...Посмотрев на результат, мы поняли, что с этим надо что-то делать. Ладно, вся башка развесёлой лесенкой, но над ухом возле виска клок волос был выхвачен чуть не вместе с кожей, похоже, острые лезвия сняли даже ороговевший эпидермис.
- Иди в парикмахерскую, - логично сказала сестра, - Скажешь, что нужен полубокс.
Слово запоминалось легко и я пошел. Мама как раз рубль на хлеб оставила.
С первой частью слова "парикмахерская" все было ясно. Парик, значит там делают парики. Почему слово "мохер" написано с ошибкой и причем вообще здесь колючая шерсть, из которой мама вяжет шарфики, было непонятно. Но да не очень-то и хотелось.
Парикмахерша положила на ручки кресла специальную дощечку для недоросликов, усадила меня на нее и всплеснула руками.
- Кто это тебя так!?
Я понял, что не имею никакого права сдать сестру и, честно глядя мастерице в глаза, заявил:
- Учительница жвачку в волосы закатала, пришлось выстригать...
Это я лихо придумал. Калевские жвачки только-только появились, надувать пузыри и щёлкать было запрещено, и толстая учительница по кличке "Колобок" вечно грозилась приклеить их ко лбу или заплести в косу. Вот страшилка и пригодилась.
Парикмахерша ещё раз всплеснула руками и под жужжание машинки принялась обсуждать с товаркой злобные нравы педагогов. Я аж сам поверил, как мне не повезло...
Судя по отражению в зеркале, полубокс - это лысый с ёжиком. Ладно. Пусть все думают, что я - спортсмен.
Закончив работу, мастерица обдула мою лысую черепушку теплым феном, смахнула остатки волос щеткой и, надавив пару раз на резиновую грушу, погрузила меня в облако шикарного запаха. Шипр. Что ещё нужно?

Этот чемоданчик папа доставал с полки нечасто, буквально несколько раз в год, обычно, после праздников. Невзрачный кейс потерто-синего цвета с металлическими застежками и плотно прижимающейся к корпусу гофрированной ручкой абсолютно неожиданно хранил в себе Магию. Магия была во всем. Благодаря чемоданчику, вещи начинали использоваться не так, как привычно и становилось можно то, что раньше было нельзя…
Магия начиналась, как только чемоданчик открывали. Потому что, ну что можно увидеть в обычном чемодане? Рубашки, штаны, носки. Кипятильник еще… А в этом все было не так! В этом лежала спящая в поролоне блестящая хромированная трубка, непонятная черная полусфера с отверстием, совсем необъяснимая вторая полусфера с прикрепленными к ней деталями и аккуратными вентильками и прочая мелочевка.
Папа вынимал все это по очереди из коробки, вставлял, закручивал, насаживал, подключал и получался …У-ве-ли-чи-тель! Даже в самом этом слове уже была магия. Что-то от пугающей сказки про Черную Курицу, или непонятной книжки про Алису. Увеличитель… УПА.
Впрочем, нет, магия начиналась еще раньше! С черного бочонка, заходя с которым в ванную комнату, папа несколько раз громко, на всю квартиру кричал: «Свет не включать!» и переспрашивал «Все услышали?! Свет не вклю-чать!» Это значило, что сейчас он будет вставлять пленку.
Внутри бочонка была особая спираль, состоящая из двух половинок, которые, складываясь вместе, зажимали кончик пленки, а папа потом аккуратно наматывал ленту по пластмассовым дорожкам, постоянно проверяя пальцем с обеих сторон, не прислонилась где ли пленка друг к другу. Как-то раз папа дал попробовать все это проделать со старой, уже проявленной пленкой на 36 кадров, при свете, и все равно получилось не сразу. А он все это проделывал в полной темноте! Вообще в полной, потому что даже щель под дверью папа затыкал одеялом.
Иногда, когда людей в доме было слишком много, что сводило предупреждение про свет на нет, магия начиналась с папиного тулупа! В этом случае папа аккуратно расставлял на диване запчасти из разобранного бочонка, затем как фокусник, накрывал все это тулупом, а сверху еще набрасывал одеяло. После чего задом-наперед, снаружи-вовнутрь просовывал в рукава кулаки с зажатой кассетой фотопленки и мотал на спираль прямо там.
Хотя, пожалуй, магия начиналась еще раньше, с двух литровых стеклянных банок, с наклеенными на боках кусочками лейкопластыря и непонятными, написанными фломастерами буквами «Пр» и «Зак». Папа наливал в емкости теплую воду, а затем вскрывал особые пакетики. Один назывался «Проявитель сульфатный», а второй – «Фиксаж кислый». Алхимия! В первом пакете было два хрустящих мешочка поменьше. Сначала в банку нужно было высыпать порошок из первого мешочка и размешать, а попозже – из второго…
Все волшебство, которое до увеличителя, папа часто проделывал в одиночестве, и о совершенном им колдовстве можно было догадаться только вечером – по висящей над ванной на прищепке скрученной ленте полупрозрачного пластика с негативными изображениями. Поэтому для тебя, как правило, магия начиналась именно с чемоданчика. Это называлось «Пошли Печатать!» Как только увеличитель бывал собран, в ванную, да-да, прямо в чугунную ванную, где обычно все просто скучно моются, ставились две табуретки. На одну из них взгромождался увеличитель, а на вторую ставились четыре ванночки: две больших – для воды, и две поменьше - для проявителя (но не такого, как для пленки, а какого-то «гидрохинонового») и закрепителя-фиксажа.
Над увеличителем вешался еще один магический предмет – большой красный фонарь, благодаря которому все в будничной комнатенке становилось мистическим и загадочным.
Когда все приготовления были закончены, оставшаяся снаружи мама выключала свет, папа конопатил все щели так, что через десять минут ванная комната превращалась в парилку, и начинался очередной этап чародейства.
Прежде всего, папа вставлял пленку в особый держатель диапозитива, так, что с одной стороны оставался большой рулик, а с другой – торчал лишь хвостик. Но это пока. Со временем вся пленка перебиралась на другую сторону. Это значило, что кадров для печати больше нет.
Затем распечатывался пакетик с фотобумагой, один листик укладывался на специальное место и на пару секунд открывалась красная шторка увеличителя, давая возможность свету проникнуть через пленку на фотобумагу. Папа говорил, что там, где пленка темнее, света проходит меньше, значит и на фотобумагу в нужном месте его попадет меньше. А это значит, что там, где на пленке темно, на фотобумаге будет светло и наоборот. Чем не чудо?!
Когда закрывалась красная шторка, на белом квадратике картона ничего не менялось. Магия начиналась, когда папа брал бумагу пинцетом и погружал ее в проявитель. Постепенно, буквально за несколько секунд, из белой пустоты образовывалось изображение – ваша семья за столом, или бабушка на природе… Тут важно было не упустить момент и вовремя вынуть картонку из проявителя, но даже и в воздухе картинка продолжала проявляться. До тех пор, пока ее не погружали в ванночку с водой. Тут уже начиналась твоя работа! Ты брал второй пинцет и, пока папа искал на пленке следующий кадр, тщательно промывал бумажный четырехугольник. А после запихивал его в закрепитель, потому что если просто оставить фото в воде, то после включения света, все станет просто черным. Вот такое темное волшебство.
Когда все было закончено, мама включала свет, а папа открывал дверь и в ванную врывался холодный и упругий ком свежего воздуха. Магия пряталась по щелям.
Как-то уже совсем буднично все фотографии еще раз промывались под струей холодной воды и, если бумага была матовая, то карточки развешивались на леске, а если глянцевая, то клеились лицевой стороной к тщательно отмытой с содой кафельной плитке, и тут же через полотенце прокатывались валиком, избавляющим от лишней воды. Чуть позже, по мере высыхания, карточки с негромким чпоком отскакивали и ссыпались в ванную. Конец колдовства.
Впрочем… На самом деле, чудо начиналось еще раньше. С камеры. С фотоаппарата. …Удивительное дело, но тогда – давным-давно – любой, даже самый любительский фотограф, независимо от того, был он владельцем дешевой Смены-8М, ФЭДа или Киева, знал все о выдержке, диафрагме и экспозиции, мог, взглянув на небо, мгновенно определить лучшие параметры для съемки и выставить их самостоятельно, не повинуясь автонастройкам цифрового мозга…
Впрочем, если тому фотографу теперь вручить новомодный девайс, он битый час будет читать инструкции, изучая, что к чему. В то время, как любой современный подросток каким-то невероятным образом уже через пять минут будет знать, куда нажимать и как все работает.
Что же… У каждого своя магия…

Вспомнилось. Мне лет 10, папа взял меня на какую-то очередную шабашку, где они строили деревянные корпуса пионерского лагеря.
На входе в бытовку сказал бригаде: "Мужики, суйте в жопу языки, я с ребенком".
Это значило, что материться нельзя. Сам папа дома тоже никогда не матерился. Но в шутке разное ненормативное изредка позволял...
И вот папа чем-то занят, мне скучно, я достаю его вопросами. Тут папа протягивает мне пачку из под папирос "Памир", взятую у кого-то из мужиков (сам он не курил) и тычет пальцем в картинку.
- Найди здесь медведя!
Я кручу пачку и так и этак, пытаясь в силуэтах горных пиков вообразить фигуру, или хотя бы морду, вглядываюсь в мельчайшие точечки на рисунке. Искал в тишине минут пять. Нет медведя. Нет ничего, даже близко похожего на медведя.
- Пап, ну где медведь?!
- Медведь за гору ср%ть пошел...
И смешно и обидно

Пожалуй, в каждой семье есть какой-нибудь известный родственник или фамильная знаменитость. У нас таковым был мой двоюродный дядя, геофизик союзного уровня Олег Савадский, который занимался поиском рудных месторождений и другими геологическими проектами настолько хорошо, что мотался по всему Союзу и вне его пределов.
Время от времени дядя одаривал родичей сувенирами из своих путешествий, и это сразу увеличивало мир в несколько раз. Например, у нас на серванте стояло настоящее нецке, привезенное из Японии, у тетки на трюмо – ваза, исписанная китайскими иероглифами, а у бабушки на шкафу хранилось страусинное яйцо с толстенной и твердой скорлупой. Для Союза это были абсолютно уникальные вещицы.
Из Сомали, где дядя Олег прожил с женой 4 года, и по которому ездил на собственном Фиате, он привез нескольких лемуров, часть которых раздал знакомым, а парочка жила у него дома.
В общем, семейная мифология возвела родственника в ранг легенды, а мое детское воображение переместило его в небожители.
И тут родители мне сообщают, что дядя Олег оказался в Красноярске и через час придет в гости. Попутно советуют не сильно лезть в предстоящие взрослые разговоры и вообще.
Поэтому, когда появился дядя Олег – не Штирлиц, конечно, но импозантый стареющий мужчина интеллигентного вида – я поздоровался и от греха подальше урулил к себе в комнату дочитывать книжку.
Каково же было мое удивление, когда спустя некоторое время дядя Олег сам появился на пороге и с искренним интересом принялся расспрашивать о моих увлечениях и хобби.
- А про что любишь читать? – уточнил он, узнав об одном из интересов, и тут же сам себе ответил, взглянув на мою прикроватную тумбочку, - А! Вижу, про индейцев!
На тумбочке лежал «Последний из могикан» Джеймса Фенимора Купера. Мне стало немного стыдно за столь банальное чтиво – в тринадцать лет можно было бы поглощать уже что-нибудь посерьезнее, чем «Зверобой», «Следопыт» и прочие приключения Чингачгука… Но дядя Олег удивил.
- На эту тему еще неплохо пишет Джеймс Кервуд, - прокомментировал он, - Советую!
И ушел.
Мне же этот короткий визит позволил сделать несколько выводов, запомнившихся на всю жизнь. Среди них:
- Есть взрослые, которые с детьми разговаривают, как с равными. Это очень подкупает. Надо вести себя также.
- Взрослые, даже если они очень важные и уважаемые, тоже читают несерьезные, развлекательные книги , а значит, не такие уж они и взрослые. Ну или, как минимум, мужчины всегда остаются мальчиками и ценят приключения даже в солидном возрасте.

Первые деньги я заработал в 13 лет.
До кого-то из нашей мелкой банды дошел слух, что в частном секторе в Николаевке есть хачики, которые фурами возят арбузы и платят за разгрузку.
Кот рискнул смотаться на разведку выяснил, что таки-да, кавказцы есть, помощь в разгрузке нужна и детский труд их не пугает, а совсем даже радует. Фура придет ночью в пятницу, так что нас ждут к восьми утра.
Тут Кот их сильно удивил, спросив, нельзя ли к семи? А в его просьбе был резон.
Добраться до нужной точки - это уже был квест. Частный сектор микрорайона был для нас уже чужой территорией. Мы, понавьехавшие в недавно отстроенные многоэтажки, хоть территориально теперь и принадлежали к Николаевке, но ментально были чужими. Городскими. Николаевские, воспитанные на драках с покровским, за принципиальных врагов нас не считали, но вторжение на свою землю потерпели бы вряд ли. Тем более толпы. Тем более с целью лишить их заработка. Поэтому, чем раньше, тем меньше шансов наткнуться на конкурентов. И добираться надо поодиночке, чтобы не привлекать внимание.
К финишу пришли, кстати, не все. Некоторым оказаться на месте помешала стандартная джентельменская беседа.
- Эй, ты откуда?
- С Николаевки.
- Чё ты трындишь, с какой Николаевки?
- С этой...
- Где живёшь?
- На Копылова.
- Аааа, из этих. Кого знаешь?
- Ну, Саню Хмыря знаю, Володю Каменного, Лося...
- Ладно, вали. Бить не будем.... Куда пошел?! Назад шуруй, откуда явился...
...Оказывается, разгрузить фуру арбузов впятером, не такая и проблема. Один разбитый пошел в счёт зарплаты. А зарплата составила - чирик на всех, да плюс каждому - по круглому другу, какой унесем. Или укатим. Но поскольку нам и самим пора было укатывать, да поскорей, никто особо сахарными не перебирал. Схватили и поскакали.
С какой же гордостью я принес домой первую зарплату арбузом!
...Вот теперь пытаюсь вспомнить... как мы поделили десятку?

В Аляске ты похож на муравьеда. Или на тапира. Если капюшон до конца застегнуть. Пух в нос лезет, идешь, смотришь как в перископ, угол обзора – только вперед, но все пацаны знают: круче Аляски ничего нет. По слухам, купить ее – нереально. Можно только выменять у японцев на солдатскую шинель. И если с шинелью еще как-то может решиться, то где искать в Красноярске японцев - совершенно непонятно. А значит, шансов погарцевать в такой зимней одежке по родной Николаевке - почти ноль.
Но мне такую достали! Четырнадцать лет, еще даже усы не лезут. И на тебе – Аляска! Снаружи – темно-синяя, внутри – оранжевая, вместо прорезей под пуговицы – веревочные петельки... Просто мечта. А то, что рукава придется подвернуть, так то мелочи.
И вот иду я в своей Аляске по улице Мира, а на заборчике возле ЦУМа стайка пацанвы тусит. И не холодно им.
- Эй, пацан, ты с какого района?
- Я?! – внезапно во мне включается мальчик-тормоз. Обычно то я – молния, но иногда – клац – и в режим гипер-торможения. В бандитской Николевке к подобным вопросам уже привык, но вот так: в Центре, посреди дня, при всем народе…

- Ну не я же… Пойдем. Разговор есть…
И я, словно сомнамбула, плетусь за одним из подростков в подворотню, затем в подъезд, поднимаюсь на второй этаж, а мозг повторяет по кругу: Я из Николаевки, я – из Николаевки.
- Дай Аляску померять…
- Аляску? Померять? Зачем? Я из Николаевки.
- Хорошо. Куртку снимай.
- Зачем?!
Пацан начинает расстегивать свой тулуп, и тут я вижу, что под дубленкой у него тоже Аляска, только коричневая. Клац, - включается в мозгах режим нормальной скорости. Сейчас меня разденут и убегут. А я буду сидеть в подъезде, пока не наберусь смелости позвонить из чьей-нибудь квартиры маме на работу. Если, конечно, кто-нибудь откроет, и в квартире есть телефон.
Все эти мысли за долю секунду проносятся в моей голове и так же моментально рождается план спасения: сейчас он начнет стягивать тулуп, пока его кисти будут заняты рукавами, мне нужно – одна рука на перила, другая – в стену – оттолкнуться и что есть силы дать ему двумя ногами в грудь. Чтобы покатился по ступенькам. Затем перепрыгнуть через него и драть, что есть мочи. Жаль, двор не проходной, выскакивать придется на остальную кодлу… Но…
Видимо, юный гопник что-то прочитал в моих глазах, так как вдруг произнес:
- Ну, не хочешь, как хочешь, - развернулся и пошел вниз…

Когда мне было 13 лет, папа купил дачу. Ну как дачу?! Кусок невозделанной тайги, огороженной ленточкой, показывающей пределы участка. Километрах в сорока от Красноярска. Для Сибири это не расстояние… Сначала по городу полчаса едешь до ж/д вокзала, потом минут сорок на электричке рядом с тетками с кошелками и мужиками, пропахшими дымом – Снежница, кажется - потом еще километров пять чухаешь пёхом по еле заметной тропке в тайге. Пришли. Дача. Сосны, сосны, ель. Больше ничего! Модно!
Впрочем, пожалуй, в электричке, да по лесу - это было лучше, чем бабушкин участок в кооперативе «Связист»», на котором детскую трудовую повинность мы отрабатывали до этого. Тот был почти в городе – в районе Николаевской сопки, всего-то конечная двенадцатого маршрута. Правда, влезть в тот маршрут по выходным можно было лишь заставив выдохнуть всех пассажиров разом. И это на другой конечной – на Речном вокзале. Железное тело за полминуты пожирало всю накопившуюся за час остановку, а потом еще 5 минут чей-нибудь серый торчащий окорочок добрые люди дозапихивали в нутро автобуса. На всех остальных остановках попасть внутрь можно было только, если кому-то из центра автобуса, сипло выдыхающему «это моя оссс….» давали протолкнуться и в виде пасты выдавиться из дверей.
Кстати, от «Связиста» с толпой дачников в город уехать также было невозможно, поэтому мы топали километров пять ножками через лес до Академгородка. У академиков локти были не такие острые, а по пути в лесу попадались грузди, рыжики прочие сыроежки…
На Снежнице мы с папой валили лес. Огромные сосны. Папа из сурового каната смастерил петлю. Я эту петлю надевал на ноги, обнимал руками и петлей на ногах дерево и полз до первой ветки вверх. Там я отвязывал от своего пояса длинную веревку, обвязывал ствол и спускался. Папа тем временем подрубал у дерева корни, после чего цеплял второй конец веревки к тросику лебедки и начинал качать. Наступал момент, когда ствол с великолепным треском рушился, поднимая за собой из грунта огромный ком земли, перемешанной с кусками скальной породы. Поскольку при падении образовывалась яма, эту каменную мешанину приходилось разбирать, землю сбрасывать назад в яму, а острые камни оттаскивать в кучу. Папа собирался строить из этих осколков забор. И, думаю, хватило бы…
Всего мы повалили 147 деревьев. У каждого из них нужно было обрубить ветви, распилить на несколько частей ствол, части, пригодные для строительства – ошкурить. Дача. Ну, вы понимаете. Электричества нет, еда – на костре, вода в паре километров в студеном ключе, туалет - в лесу, комары наготове…
Первое время папа весь инструмент возил с собой: топор, бензопилу, ножовку, молоток и гвозди и прочее, прочее, затем психанул, выкопал на участке яму и стал все прятать туда, каждый раз присыпая яму землей и ветками и всю неделю боясь, чтобы добро не украли.
Во время очередного похода за водой я заметил на обочине дороги, (да-да, в километре от участка была грунтовая дорога и по ней даже раз в час проходила случайная машина), разбитый аккумулятор. Жизнь обретала смысл! Аккумулятор – это свинец! Свинец – это литье! Литье – это жизнь! Люди гибнут за металл!
Консервная банка превратилась в тигель, кусок сосны с фигурно выпавшим сучком – в форму для отливки. Первая фигурка вышла чудесной – маленькая свинцовая Килиманджаро.
Все испортил начавшийся ливень, загнавший нас в поставленную с утра палатку. Папа под шорох капель немедленно уснул, а я, подремав полчаса, обнаружил, что дождь утих.
Форма ждала! Килиманджаре требовалась пара! Свинец расплавлен и я, высунув язык, низко склонившись над «формой», аккуратной струйкой заливаю его внутрь.
Непонятное шипение меня не напрягло, лишь заставило чуть ниже опустить лицо к деревяшке, прислушиваясь.
Ба-бах! Что случилось? Больно! Ничего не вижу! Руки начинают сдирать с лица выплеснувшийся из набравшей дождевой воды формы свинец. Вместе с кожей. А нет, вижу! Правда, как пчела, только цветные пятна объектов, но хоть что-то! Папу будить нельзя! Надо промыть глаза!
Непрерывным, неконтролируемым потоком текут слезы и я, приоткрыв веки пальцами, чтобы хоть как-то различать путь, дую к ручью. Промывание не помогает. Приходится возвращаться и портить сон папе.
До электрички еще часов пять. Папа моментом скидывает все в яму и мы выходим на дорогу.
Спустя полчаса чудом появляется авто. Мужчина едет из Красноярска на дачу. Он проехал уже 50 км и почти доехал. Однако, увидев проблему, тут же разворачивается и везет нас обратно. И денег не берет.
Я никогда не думал, что в организме столько жидкости. Всю дорогу, пока мы едем, из под век струится соленая вода.
Медсестры в больнице повсплескивали руками и вызвали доктора. Доктор прискакал спустя еще пол часа, сразу после операции и его приветствие было очень неожиданным.
- Вы что, бл@дь?! Вы дуры, бл@дь? Вы ему повязку от света хотя бы могли положить?!
Повынимав из моих глаз остатки свинца и поснимав плюмбум с физиономии, доктор написал: "ожог 2 степени коньюктивы, роговицы глаз и кожи" и отправил нас домой.
Смотреть мне первое время запрещалось. И мама мне читала вслух.
Первая живая аудио-книга. Так я познакомился с булгаковским «Мастером и Маргаритой». Это было прекрасно!
Любите книгу! Читайте больше! Живите ярко!
Пойдёт такая концовка?

Будучи пацанами, любили мы с моим приятелем друг друга пугать. Выскочить там из-за угла и заорать страшным голосом...
Думаю, вы в курсе...
И вот как-то звонит Васька, который жил на пару этажей выше.
- Выходи, я спускаюсь, гулять идем...
Я пока оделся, пока спину о косяк почесал...
Выхожу в предбанник, слышу какая-то там возня неубедительная...
Открываю двери и вижу картину: лежит Василий ко мне ногами, к лифту головой, а над ним суетится мой сосед.
А сосед был старше лет на пять. С виду мелкий такой, но шустрик. И был у него один факт в биографии, благодаря чему его знал весь двор. Факт звучал как "мастер спорта по боксу". ...
Вася, оказывается, быстренько после звонка два лестничных пролета преодолел, за дверью притаился и ждал. Створка приоткрылась, Васька и гавкнул что есть мочи...
А у соседа ж рефлекс. Бац. Нокаут. ...
Ржали потом, конечно, но друг друга больше не пугали. Мало ли таких... с рефлексами...

В Киев я приехал в первые дни нового 1989 года из далекой Сибири. Иностранцы для меня были сродни экзотическим животным жирафам. Первое время я тупо выходил на Крещатик, слышал иноземную речь и пристраивался рядом с компанией. Наблюдал, слушал...
Когда, спустя пару месяцев, в Киев приехала моя мамА, меня иностранцами было уже не удивить. А ее - еще да. Поэтому, когда нас в давке метро притиснули к сидящему молодому негру баклажанного цвета, мама выпучила глаза и толкнула меня локтем в бок.
Я многоопытно усмехнулся и промолчал. Эка невидаль, тю!
Но мама, нависая над лумумбой, продолжала пялиться и периодически заглядывать мне в глаза, вижу ли я это чудо.
Спустя пяток минут негр не выдержал, поднял указательный палец вверх и невежливо сказал на чистом русском: "Смотри в потолок!"
Мама покраснела, немедленно утянула меня на другую сторону вагона и потом долго молчала...

Помню, только переехали в Славутич и я пришел первый раз в школу. Произошло это посреди учебного года, но тогда это никого не удивляло - половина домов ещё стояла пустая, люди все время приезжали.
И вот стою я под классом - номер аудитории прочитал в расписании - какие-то безумные подростки носятся вокруг. Другие кучкуются, над чем-то ржут. Третьи что-то из тетрадки в тетрадку переписывают. Но до меня дела никому нет.
Стою у зеленой стены каланчой с усиками. Нервничаю. Думаю ошалело: "Мне с ними учиться?!".
И тут из толпы выходят двое, по очереди протягивают руки.
- Здорово! Новенький?! Я - Коля, это Валерка. Если будут вопросы - обращайся...
И так меня это внезапное неравнодушие поразило, что я сразу успокоился.
...Друзьями мы не стали - интересы оказались слишком разными - но за готовность поддержать растерянного новенького благодарность осталась на многие годы.
Будьте как Коля!

- Пошли в гости к Наташе?! - предлагают Коля с Валерой.
А мне что? Я в городе пока кроме этих двоих никого не знаю... К Наташе, так к Наташе. Третий день в Славутиче.
- Кто она?!
- Наша одноклассница, ты что?! На четвертой парте сидит у окна...
- Пошли...
- Только чур ты сам будешь ее звать!
А мне что? Сам так сам. Родители других детей меня обычно любят.
Звоним в квартиру. Эта парочка странно хихикает, толкает друг дружку в бока локтями.
Открывает дверь красивая женщина, видимо, мама. Видит частично знакомые лица, начинает улыбаться.
- Здрасьте! А Наташа дома?! - очень вежливо вопрошаю я.
У мамы лицо меняется, а позади меня раздается взрыв гогота.
- Что?! Кто?! - недоумевает дама.
- Надя, тёть Ира! Надя дома? - отодвигает меня в сторону Коля, пытаясь успокоить ржач.
Подкодоли, значит. Воспользовались пустотой сознания. Чужое имя подсунули.
- Надя, к тебе пришли, - кричит куда-то в люстру мама.
Выходит Надя-Наташа. С сомнением осматривает нашу троицу.
- Мы к тебе! - сообщает Коля.
- Мммм, а зачем? - подозрительность из лица Нади не пропадает. Видимо, реноме шутников и приколистов у парочки уже сформировалось. А значит, теперь и у меня.
- Посидеть!
- Аааа! - лицо Нади светлеет, - Я сейчас!
Девушка пропадает за дверью, через мгновение появляется с табуреткой, ставит ее на коврик, основательно усаживается.
Ребята непонимающе втыкают в нее глаза.
- Что?! - также радостно вопрошает Надя и делает широкий приглашающий жест на ступеньки, - Садитесь!!!
Тут уже заржал я.
Надо было видеть лица этой развесёлой парочки. Шли поюморить, но сами оказались объектом шутки.
Пришли ко мне? Ко мне! Вот она я. Посидеть? Посидеть! Садитесь! Я с вами!
Спасибо, Надя!

В 15 лет я записался на карате. Киокушинкай, полный контакт. Кимоно, половина тренировки - по-японски, экзотика. Подсел моментально.
Читал и смотрел все, что можно было про это найти. Занимался фанатично. Не пропускал ни одной тренировки. В школу по справке не ходил - температура 39 - а на тренировку являлся - пропотеть - лучший путь к выздоровлению.
Между занятиями все по много раз отрабатывал дома или в лесу.
Очень скоро сен-сей мое рвение заметил (хотя я к этому отнюдь не стремился) и сделал меня сен-паем, мальчиком-помощником. Учитель задавал направление, а тренировку вел я. В общем, звезда микро-уровня с перспективой на макро, надежда тренера...
И вот, наконец-то, спустя чуть ли не год тренировок, сен-сей решает, что мы готовы к полноценным спаррингам. До этого, помимо кат и физо, была только отработка ударов и связок в парах.
Я - в нетерпении. На что я потратил столько времени? Что мне это дало?!
Надевают шлемы, поднимаемся на ринг, мне в противники ставят шустрого, активного паренька. Но у меня есть преимущество - длинные руки и ноги. И некоторый опыт красноярских школьных драк.
Команда к бою, приближение, хе-е-ерак, я моментально получаю в нос. На первом же ударе. Какие там аги-уки, удэ-уки, даже дернуться не успеваю... Струя крови заливает кимоно. Остановка боя.
Падаж-ж-жите, как так?!
- Сен-сей, можно со следующим?
- Нет, сегодня ты больше биться не будешь!
Так я и не узнал, каково это, драться по правилам. Выяснил только, как по правилам очень быстро получать в дюндель. Ну, тоже опыт...
Сенсей очень скоро и неожиданно навсегда уехал в Германию и я, посчитав это предательством, к карате больше не возвращался...

После уроков мы пришли к Лешке домой и внезапно поняли, что мы - великие экспериментаторы! И сегодня предметом опытов будут химические реакции.
– Леха, тащи саму большую кастрюлю и все, что есть в холодильнике...
Я был творцом, алхимиком и главнокомандующим в одном лице. Леха - поисковой машиной и экспресс-доставкой.
Для начала мы смешали все жидкости, которые смогли найти на кухне: молоко, клубничное варенье, уксус, растительное масло, ... – в дело шло все. Субстанция тщательно перемешивалась, булькала и изредка дымила. Сыпучее! Сода, мука, стиральный порошок, кофе, соль, сахар...
Цвет массонской массы менялся кардинально.
– Аптечка есть? Тяни сюда!
Йод, зеленка, дробленая в ложке таблетка, одеколон, майонез, валокордин и корвалол, шампунь и чистящее средство...
Леха гномом-подмастерьем метался по квартире, собирая вспоминаемые мной ингредиенты. Я же низко склонился над сосудом, помешивал, поплевывал, принюхивался и внимательно наблюдал. Порой реакции вызывались абсолютно невинными и неожиданными компонентами. Внезапно менялся цвет, или все шипело, или сворачивалось, или... в общем, весело и захватывающе...
...
Постепенно все, что было в доме густого, жидкого и горючего оказалось в нашей кастрюльке. Яркие реакции пропали. Запал сошел на нет. Магического вещества получилось больше полкастрюли.
– Лешка, куда это?! В унитаз?!
– Сдурел?! Еще жахнет...
– Ну давай в окно!
– Давай!
Первый этаж позволил совершить злодеяние быстро и практически незаметно. Правда, через пару дней в окружности метра от эпицентра пожухла вся трава и потом еще пару лет растительность росла неохотно и неубедительно, но это не мы! Честно-честно не мы! Это радиация!
А назавтра Леха не пришел в школу. Оказалось, что мне - непосредственно взаимодействовавшему с домашними реагентами - хоть бы хны, а у работающего на подхвате в отдалении Лехи и лицо и руки покрылись здоровенными волдырями, глаза покраснели, уши свернулись в трубочку, все чесалось и зудело. Сила воображения, наверное. Понапридумывают себе ужасов, а потом болеют...
Тьфу.

Есть шутка: «Как узнать байкера-оптимиста? У него зубы - в мошках...»
Мотоцикл - это вау! Мотоцикл - это ветер, скорость, свобода!
Так думал шестнадцатилетний я, когда папа впервые посадил меня за свой Минчак по пути с рыбалки. Показал, что нажимать и мы полетели! Йаххххуууу! Но недалеко.
Через пару километров оказался поворот на 90 градусов. А что надо сбавлять скорость мне не сказали. В мультиках никто не сбавляет.
...Крупная фракция щебня на грунтовке ведёт себя непредсказуемо. Она выскакивает из под колес твёрдыми салютами и улетает. Мотоцикл при этом оказывается на боку, а юный Росси по-прежнему со всей дури выкручивает на себя ручку газа.
Один круг по земле, второй, третий... Протертым оказывается ботинок, носок, нога...
Так бы, пожалуй, и крутился в этой смертельной карусели, сдирая мясо, если бы папа не дотянулся и не нажал какую-то волшебную кнопку, глушащую двигатель...
...Мотоцикл через час завели, нога зажила, я осознал, в чем были ошибки... но по сей день на этих двухколёсных друзей я поглядываю с опаской. И понимаю, что хорошо иметь за спиной кого-то, кто в нужный момент все остановит...

Решил папа как-то в селе домик побелить, да мела немного не хватило. Вспомнил он, что когда копал червей для рыбалки в коровнике соседней деревушки, видел там в углу большую кучу этого белого порошка. Не особо заморачиваясь, метнулся он на своем минчаке до коровника, пол ведра мела притаранил и избу добелил…
Спустя какое-то время, зовет меня папа посидеть на озере с удочками, попялиться на поплавки. Ну и, понятное дело, заезжаем мы снова в тот самый коровник за червями. Навоз лопатами поворошили, идем на выход. Вдруг папа останавливается, хохочет и говорит: «Смотри! Это для меня послание».
А на воротах коровника размашисто мелом написано (сохраняю стилистику автора):
«Хто брав крейду – казёл натуральный!»
А не трогай чужого, кАзлёночком станешь… Натуральным…

Крым. Едем с папой на его шоколадной «копейке» из Айвового на пляж. Жарко. Окна открыты, но прогретый воздух не освежает…
Перед жигулями громко и неспешно катится мотоцикл, у которого вместо люльки накрепко приделан двухметровый дощатый короб, скорее всего, для перевозки сена.
На повороте в очередное село стоит ГАИшник. При виде мотоциклиста глаза его загораются, он радостно машет жезлом и, пока папа неспешно обгоняет помеху, мы слышим довольный возглас инспектора: А Вы знаете… Ваша лодка не поплывет!
С чувством юмора попался… Похоже, не повезло мотоциклисту…

В подростковом возрасте, как и у большинства пацанвы, одна стена у меня была полностью завешана полиграфической дребеденью: цветными плакатами, черно-белыми фотографиями видеосалонных кино-кумиров и дешевыми разворотами из журналов. Брюс Ли с нунчаками и разодранной когтями грудью, Шварценеггер с перемазаным сажей лицом и огромной пушкой на плече, Ван Дамм в крутых очках, конечно же, Виктор Цой в чем-то черном, в общем, всякое разное. У каждой фотографии и плаката была своя история, какой-то я выпросил, какой-то обменял, какой-то сам перепечатал. Я знал каждый.
В один из дней зашла к нам в гости моя кузина. Уселась в крутящееся кресло и принялась всю эту коллекцию разглядывать. Я валялся на кровати, читал очередную фантастическую книжку, занырнув в более захватывающие миры, чем этот, сестрица существовала в фоновом режиме.
И тут она читает: "Има реаль партай анималь", да ещё с немецким акцентом, полученным на школьных уроках, с эдакой гитлеровской грассирующей "ррр".
Я аж вскинулся. Приоритет со слоями реальности моментально сменился. НЕТ у меня такого плаката!
- Что это ты сейчас прочитала?
- Има реаль партай анималь? Вот! - и тыкает пальцем в плакатик, на котором на фоне исписанной граффити стены сидит шимпанзе, с начесанным синим ирокезом на голове и банкой пива в руках. И внизу листка надпись: "I'm a real party animal!"
Тьфу ты, блин! Нестыковка транскрибирования, все нормально...
- А ну-ка, - говорю, - Этот прочитай!
- Ммм, Микхаэль Яксон!?
- Микхаэль Яксон! - я заржал в голос, - Знал бы король поп-музыки, как ты его только что отименовала... Джексон, швестер, Майкл Джексон! Уффф..
И я снова уткнулся в книжку.

В детстве я думал, что мой папа самый высокий в мире.
У папы был дембельский альбом с бумажными матовыми страничками между альбомными листами, на фотках папа стоял в форме в обнимку с разными другими солдатами из ракетных войск стратегического назначения. И он всегда был выше них всех. 181 сантиметр.
А потом я вырос и стал 193. Так странно.
В детстве я очень любил, чтобы папа катал меня на шее.
Как-то, когда мне было уже лет одиннадцать, папа уехал в золотоискательскую артель на заработки. Его не было почти год. Я за этот год стал взрослым и самостоятельным. А когда увидел его, выходящим из автобуса, сразу сказал: «Понеси меня на шее?!»
И он поднял? посадил и понес. По-моему, мои пятки били ему по животу, такой я уже был здоровый. Но стыдно мне не было ни грамма.
Потом, когда я стал 193, мне очень нравилось при встрече обнимать папу и немного приподнимать. И папе не было стыдно.
Я с детства знал, что папа очень сильный. Точнее, жилистый. Он борол на руку всех, кого я знал, даже огромного красномордого дядку по кличке Шульц.
Папин папа - мой дед - имел восьмерых детей и прожил 96 лет. Я знал, долгожительство передается по наследству. Это у нас в крови.
А потом папа умер. Ему было 57 лет. Мама привезла его из Крыма с оранжевыми белками глаз и жёлтой кожей. Рак желчных протоков IV степени. Билирубин в крови.
Как-то утром прежде чем убежать, я заскочил в спальню, где он лежал, а он сказал:
- Все, сынок, кончаюсь!.
- Да прекрати, - ответил я.
Через час вернулся, а папа кончился.
Я не плакал. В то время я читал кучу эзотерической литературы и четко знал: папа ушел в мир иной и мы ещё поболтаем. Да и ... 57 лет ... не так уж и мало.
Сегодня многим моим друзьям около 60, и я понимаю: они вполне себе молодые, сильные мужики. Им есть, что показать и есть, что рассказать.
Года через 4 на очередной избирательной кампании мы привели кандидата в какие-то мэры на завод. Встреча с людьми, видео-съемка, все такое.
И мы зашли в цех термистов. Точно такой же, в каком работал мой папа на ЧАЭС. И термопечи точно такие. И мужики ходят такие же. С такими же лицами. И мне показалось: сейчас из-за вон той печи выйдет папа. А он не вышел.
И тут меня накрыло. Держусь за стену, вдохнуть не могу. Нету. Папы больше нету. Нигде. Мы с ним не поговорим. Никогда.
А плакать нельзя, нужно держать лицо, сто человек вокруг. Постоял-постоял, да и пошел потихоньку. Один. Сто человек вокруг, а я один. Папы нету.
Сколько бы я мог ему сегодня задать вопросов! Когда и сам многое понял. Сколько бы рассказать. Как бы мы шутили! Как бы вместе… да что угодно. Но папы нет...
На днях шел с коллегами. Все примерно моего возраста. Один достал мобильный и говорит: "Привет, пап! С днем рождения!" И мне так завидно стало, прям до слез...
Разговаривайте с родителями. Сегодня. Сейчас!

Все. Учеба - это уже совсем другая история...