Чертыхаясь, на лужайку вывалилась группа охотников. Измотанные поисками зверя, рухнули в траву, забряцав непроливайками, захрустев коленкором ягдташей и шурша очиненными перьями на шляпах. – Разжечь огонь! – приказала дама в тирольской шапке и лосинах облегающих огромный зад. – Мы подыхаем с голоду! – констатировала, и уселась на бочонке бездымного пороху Times New Roman восьмого помола, а ноги устроила на куль картечи из восклицательных знаков, жирных точек и разрывных кавычек. – А ты поэт, пусти рифму, пусть реет. Может он откликнется как утка на манок. – сказал она вялому юноше, снедаемому чахоткой самолюбия. – А ты, читай «Записки охотника», – приказала другому, – Там вроде все про охоту от спеца. Поэт вынул травинку из капризных пастернаковских губ и принялся ей словно отгонять муху, – щекотал пятки вдохновению и позывал рифму. Взмахнул былинкой, как дирижер, приказывающий оркестру заткнуться, и завыл как от пульпита: – Я рассупоню твой турнюр, мне ненавистен твой аллюр, как не несись от нас ты вскачь…э-э… как не несись… э-э…О! Тебе от нас не ускакать! Все захлопали: «Браво!», а птеродактиль повис над головами, взмахнул дырявыми перепончатыми крылами, – полетел - полетел родимый, и… рухнул в крону зеленого дуба! – Не отчаивайся, дружище! – кинулись успокаивать поэта. – Просто погода не летная!
– Я сам знаю… – надменно растянул он рот, налил себе одному водки и схватил огромный кусок говядины. Весело рвали курицу, хлестали друг друга изумрудными плетьми лука, колотили вареные яйца о лбы, мешали вермут с водкой, за угол ходили под дуб зеленый – с ветки осуждающе глядел умными глазами кот.
– Неплохо бы кого послать на разведку, найти след. – предложил рябой мужчина в очках а-ля Двинятин Ф., и в замшевом жилете цвета сухой корки апельцина. – Ты и сходи, – сказала дама. – Твой профиль, ты мастер детектива. – Еще чего! Молодым у нас дорога, пусть дерзают… – ответил Мастер Д. – Фантаст, у тебя кажется неплохо получается. Ну-ка, как там? – ободряющим жестом дама потребовала цитату.
Молодой полный неряха с щипанным пухом над губой, с угрями на висках, отложил полукольцо краковской, перевел дух, и заученно, как попик, вывалил: – Ночью, в Заветный город прискакал гонец от властителя твердеземья Кунгсёра Справедливого, сына Кунгвсёра Страшного, внука Вильпердула Великого, покорителя семи царств. Обессиленный наездник выронил кавалерийскую алебарду из эльфийской стали, украшенную древней вязью, и сам рухнул с изможденного коня и прохрипел: «О меч Вильпердула! Предсказание бурого колдуна наконец сбылось! – рать из Гаргульей низины двинулась на твердеземье! Их сонмы. Им не ведома пощада, ибо они исчадье. Пришла пора отрыть щит чести семи воинств!» – и умер на руках встречающих. На рассвете, король Заветного города сказал: «Пришла пора исполнить завет. Кто пойдет в запретный лес и отроет щит? Кто сразится с неведомым «Оно» в чаще?» Рыцари молчали и опускали глаза. «Меч Вильпердула! – воскликнул кто-то. – Мой панцирь и алебарда твои, государь! Я добуду щит и возьму за службу самую малость!» Это был следопыт, юный золотоволосый Хульде…
– Браво! – оборвала дама. – Тебе и карты в руки. Ты выследишь зверя! – Почему я? – обиженно спросил Фантаст. – У меня блин ишемия, одышка…Пусть вон Романтик. Он шустрее. – Еще чего! Это не мой профиль! – наотрез отказался юноша с глуповатой, самодовольной и смазливой мордочкой. – Потом, он меня просто сожрет, зверь не познавший настоящей любви.
– Можно подумать меня не сожрет… – Фантаст поднялся и побрел в лес, не забыв прихватить краковскую. На опушке он остановился: – А в какую сторону иди -то? – Уверен, он будет путать следы, переходить ручьи в брод, ступать след в след, перебираться с дерева на дерево как чертова макака, пока не найдет укромное место – малину одним словом – переждать, перегаситься. Такой бандит иначе не действует. Тут жанр, со своими законами, а не … – затараторил мастер детектива. – Ты городишь чепуху, милый Мастер Д! – надменно усмехаясь, оборвал Романтик. – В пасторалях его ищи, в пасторалях, любезный. Сень он любит. – Чего? – Фантаст обиженно махнул колбасой и скрылся в лесу. Перекусив, решили вздремнуть. Полегшая, сочная трава, душистый воздух смешанного, воспетого в веках леса, располагал что называется…
Фантаст тормошил их что было сил. Лицо его горело и лоснилось от пота. В волосах болталась паутина неведомых замыслов и галочки еловые. На штанах, точно репьи, гроздьями висели слова-паразиты, цепкие как черти. Его блеклые глазки полуночника, теперь дышали синим ужасом и восторгом. – Короче! Типа нашел! Все честь честью – речка, вечерок, цитаты над водой стрижами. И он значит – зверюга! Как бы сидит на бережке. – выдохнул Фантаст. – Вот значит. Вроде как все. Валить надо, как говорится! Ох и здоровый! Чуть не обосрался я однако… – признался разведчик.
Поднялась страшная суматоха. Сталкиваясь и бранясь, круша ботфортами натюрморт на траве, охотники кинулись к оружию. Хрустели под каблуками бокалы, звякали бутылки, чавкал паштет и чвыркали помидорки. – С собой только оружие! Идем налегке! – приказала дама. – Ну зверюга, теперь не отвертишься! – страшно прищурила она глаза отвергнутой женщины и подтянула раструбы перчаток…
Фантаст отодвинул вечернюю, прохладную ветку сирени, неуловимо звенящую: «Целый день хохотала сирень…». Зверь сидел на бережке речки. Солнце поэтично садилось за сказочным лесом полном чудес, и красило розовым, застывшие в небе и воде лирические облака. Над головой его вилась неистребимая мошкара мыслей, рифм, порхали бабочки крылатых фраз, приходящих отчего-то на ум обычно ввечеру доброй пятницы, как сейчас. Казалось, зверь окаменел, а он вдруг возьми, да шлепни назойливого как старый анекдот слепня, – в кустах так и присели. Дама подала знак. Мастер Д прицелился и воскликнул: – Чебутык тебе в башку!
Чебутык спрессованный из модных глянцевых страниц, с жутким воем вылетел из ствола, и угодил зверю в башку. Тот как сидел, так и свалился бочком на песок. Улюлюкая от восторга и страха, все кинулись к нему. Зверь был силен. Он нашел силы подняться, и, покачиваясь, исподлобья смотрел на приближающихся людей. – Вяжи его, Романтик! – взвизгнула дама. Поверхностный, легкий как водомерка Романтик несся первым. Забрал влево и огибая зверя по кругу, затараторил: – Я отпахал в чертовой тренажерке три часа. Стоя под душем, вспоминал наш с Ланой разговор. Багряное солнце золотило наши лица и плавучую веранду ресторана в Строгинской пойме. Как горки снежной ваты, плавали вокруг лебеди и музыкально курлыкали. Благоухали кувшинки, лотосы и лилии. Сверкали на солнце резвящиеся рыбы. Лана грустно глядела в мои скучающие, льдистые глаза и нежно оглядывала мое мужественное лицо. Если бы не стол, разделяющий нас и уставленный романтическим ужином: омарами, икрой, ананасами и сверкающим, как лед хрусталем с рдеющим внутри вековым вином, она бы как кошка кинулась с обжигающими поцелуями. Да, я был красив, но холоден как айсберг погубивший Татаник…
Словесная веревка вязала не пришедшего в себя зверя, как колбасник вяжет шпагатом колбасу. В секунды спеленала ноги, и пошла дальше.
– Не будем, ладно Лана? – попытался я прервать тягостный диалог. – Не в моих силах дать тебе то, что ты просишь четвертый год. Забудь ту ночь, и прости мне ту ночь, детка. Я был тогда немного пьян и дурно сыграл на бирже, и разбил свой Рендж лимитед эдишн, – требовался банальный расслабон, пойми. Впрочем, если хочешь… – Хорош! – заорала дама. – Удавишь! Романтик залепил рот пятерней, иначе беды не миновать – веревка уже охватила горло зверя. Тот покачнулся и рухнул.
– Ну вот, знакомьтесь дети. – тихо и страшно произнесла дама и поставила на зверя изящный ботфорт. – Некоторые из вас его сроду не видали. А кто видал, так уж и позабыл, каков он – Читатель бля! Поэт присел рядом и восхищенно потыкал в зверя пальцем: – Хороший читатель. Упитанн…, то есть начитанный. А можно я с ним по душам поговорю? – он поднял умоляющий взгляд со слезой. – Не здесь. Возвращаемся на бивуак. Уж там поговорим по душам с сукиным сыном… – пообещала дама.
Удачу отметили на скорую руку, лишь пригубив вина. Кусок не лез от волнения в рот. Дама отхлебнула из горла приторной мадеры, глаза ее блестели: – Ну, господа, кто желает первым пустить кровь? Романтик вскочил как ужаленный: – Я! Я должен быть первым, потому как... – Еще чего! Я его завалил, мне быть первым! – орал Мастер Д. – Но нашел-то я! – вопил Фантаст. – Первый я! – страшно прорычал поэт. Он был ужасен – глаза бешеные, грудь вздымается, кулачки посинели. Обвел всех режущим взглядом: – Он должен мне поболе всех. Кто не согласен, пусть в глаза мне скажет! Мы на ножах с ним беспощадных, Решим, кто первым кровь его прольет.
– Справедливо! – изрекла дама. Поэт истязал самозабвенно. Читатель корчился и молил о пощаде, но только распалял дьявольское воображение мучителя. – Ой блядь мясниик… – отводил взгляд содрогающийся Мастер Д. – Как после этого верить его мотылькам, первой учительнице и березовым сережкам в росе…? Сущий людоед…
Спустя час, поэта с трудом оттащили от тела и обессиленного уложили в траву. Он корчился как крыса, подыхающая от яду. Следом взялись за страшное дело Фантаст, следом и Романтик. Читатель умолял пристрелить его, но более не истязать: – Проявите милосердие! – рыдал он и охал от нестерпимой боли. – Застрелите, но не мучайте! Сжальтесь, черти! Не вынеся мук, он лишился сознания.
– Влейте ему в глотку вина. Мой черед! – дама со вкусом уселась в раскладном стульчике, закинула ногу на ногу. Пошевелила губами, как лошадь, и вдруг заговорила проникновенным голосом, как диктор ЦТ о смерти очередного члена ЦК КПСС: – Ведьма из бухгалтерии, или руководство по счастью. Женский роман… – она строго взглянула на зверя и пошла хуярить с выражением и интонацией: – Кто бы мог подумать, что за образом серой мышки из бухгалтерии, скрывается одна из соблазнительнейших особ нашего, лишенного чудес времени. Клара просыпалась каждое утро под завораживающего Иглесиаса папу, хотя сын тоже ничего. Слушая обворожительный, до мурашек и бабочек в животе голос, брела в ванную комнату, где обреченно оценивала в зеркале разрушения, нанесенные годами некогда милому лицу. Шутка ли – полтинник! Сорок пять, баба ягодка…– уговаривала она себя. Ну какая к черту ягодка – курага сушеная! И вот однажды…
Слова лились липким, тягучим медом искусственного происхождения, заполняли: голову, рот, уши и душили, душили блядь …
–… обнаженные, мы кинулись в сверкающую под огромной луной лагуну. Юный полубог из Катара, подхватил меня за осиную талию и закружил в мерцающей тропической воде. Стальные мускулы играли под разгоряченной кожей. Из кабриолета брошенного на песке (Порш каррера, 500 л.с., отделка крокодилом и двадцати четырех каратным золотом) доносился Иглесиас старший. «Будь моей!» – умолял наследный принц верблюдов и нефтяных вышек, и в его роскошных персидских глазах плескалась страсть зверя. Я хохотала как сумасшедшая и отстранялась от него, взмахивая волосами и осыпая нас искрящимися брызгами как в кино, но это было бессмысленно, – я была в тисках мускул и первобытной страсти янычара. Юное тело обжигало огнем.
«Я буду твоим до скончания дней. Я распущу гарем! Одно твое слово, и приму православие и уедем к тебе, в Уфу!» – горячо шептал он и льнул к моей шелковой, бронзовой коже. Юноша сходил с ума онлайн. Ах, силы покидают, – таю, просто таю. С небывалой нежностью он овладел мною прямо в лагуне под бриллиантами созвездий. Более искусного любовника, я … – Алле! Он в отключке! Уже двадцать минут. – склонился к даме Романтик. – Да? – она уставилась поверх очков на отвесившего губу, бесчувственного читателя. - Ладно... – бодро захлопнула цветастую книжку. – Завтра продолжим. А вам, мальчики, понравилось? – Да, да! Шикарно! Особенно про лагуну. А если он не выдержит, помрет? – Кто? Принц? – Читатель. – Еще одного поймаем.
А я-то, грешным делом, думал, что "глаголом жечь сердца людей" - это, мать её, метафора... Ан нет, орудие пытки))) Аффтор, жжош! А, кстати, разве "читатель" не в Красной книге? Или по лицензии - отлов разрешён?)))
Восьмое марта. По-весеннему тревожно и по-стариковски щемяще-тоскливо. Кто же знал, что он принесет двустволку в ванную... Насмотревшись за праздничным ужином на женщин с лезущими из декольте грудями, колыхающимися от нежного влажного смеха, он тормошил меня, а я хочу просто принять душ и уползти спать. Как он мне надоел! Как надоел! – Пора всех освободить…Незачем все... – он взглянул на меня слезящимися глазами и взял из угла ружье, – просто протянул руку. Ну вы знаете, какие у нас ванные – расставь руки, и ладони лягут на противоположные стены.
Вынул вставную челюсть и равнодушно вложил дуло в рачительно обезвреженный рот. Как он стал мелочен, просто до смешного и глупого. Старый скупердяй! Кому нужна его челюсть? Ружье длинное, и до спускового крючка ему не достать. Что придумал этот дурак? Он запасся столовой лопаточкой. Удлинив дряхлую руку и едва превозмогая пружину, спустил таки крючок. Залп картечью на кабана в ванной, это почище салюта в холодильнике. В стены и потолок шваркнули студенистые ошметки и костяные черепки. Промозглое алое облачко окутало словно раскуроченный ломом огрызок головы, и медленно опало. По стенам и потолку щедро разбрызгали малиновое варенье. От такого ужаса, давление в моей старческой голове ухнуло в небытие и все померкло…
Когда счастливая мамаша, с гордостью – словно снесла золотое яйцо, впервые распеленала нас напоказ родственникам, то Клавдия Петровна покривилась в несмелой улыбке, и переводя изумленный взгляд с меня на него, произнесла: – Вот те раз, а вот те два… А не защемили ли их при родах? Тут маленький, а тут … – Цыц ты! – шикнул на нее дядя Коля. – Все нормально. – положила мне руку на головенку мама, а его погладила. Восторженно шепча, женщины рода, включая первоклассницу Веру, положившую кончик носа на краешек пеленального стола, сгрудились вокруг, уделяя нам какое-то истерически-восхищенное внимание. Радостные самки оттеснили скучающего дядя Колю, – а тому поскорее за праздничный стол...
Природа брала свое. Мы выправились в кондициях и стали попросту недостойны такого внимания, как и все дети. Их надо просто купать, пеленать, давать титьку и быть терпеливым, как Будда, ну или на худой конец большая собака, которую карапуз тянет за усы, свешенный язык, сует пальчики в розетку мокрого носа, а она, – ну удивительно невозмутима. Мы росли, осваивали пространство, и вскоре не было угла в доме, где бы мы не обкакались и описались. Шли годы. Мы росли вместе, но друзьями не были. Как-то нас ничто не связывало. Если растут дети вместе, то они или возненавидят другу друга, – что сплошь и рядом у кровных родственников, или наоборот станут кровными друзьями, что пожалуй больше чем единоутробные.
К двенадцати, мы словно разглядели друг друга, и поняли что вместе интересней чем поодиночке, черт побери! – взглянули друг на друга с любопытством. Просыпалось мужское. И если еще недавно, мама постыдно водила нас в женский туалет, то теперь мы гордо ходили в мужской, но безотчетно тянуло назад в женский. А однажды, тетя Оля простодушно показала маме эффект крема против целлюлита на бедрах и жопе, задрав подол и оборотившись вокруг своей женской оси, вокруг которой, как позже выяснится, крутится вообще все. А мы сидели с чашкой чая, такие безобидные и с трогательным печеньем в руке. До полуночи терзали воображение ее теплые, неуловимо влажные, зефирно-розовые трусы на загорелой жопе оттенка топленого молока…
К пятнадцати мы стали не разлей вода. Всюду вместе. У него сопли, и мне впору анализы сдавать, у меня бабобоязнь, у него женофобия. Началась обычная прыщавая история. Высмеянные, извращенно изнасилованные в самых сочных формах: девочки, женщины, тетки, – до которых пока не достать, занимали наши головы абсолютно. Оставалось только перекидываться сальными, остервенелыми фантазиями, и озвучивать желания, порожденные горячечным воображением – пока. Мы стали сумрачны, серьезны, и как мужающие подростки, переняли привычку к крепкому рукопожатию при любом случае, – хоть с пробуждением, хоть после завтрака, и непременно на сон грядущий…
А потом вдруг восемнадцать, и молодой организм терзает страшная и неизлечимая зараза - бабоодержимость. Лекарств от нее нет, и лечится это только временем, исцеляющим рано или поздно всё. Не могу сказать, кто был ведомым, а кто ведущим, но мы были неразрывны как созревшие Чук и Ген, Лелек и Болек, Вахмурка и Кржемелек. Были, – череда побед, поражений, прекрасные рассветы и закаты которых не увидали и не оценили, одержимые животным, эйфория, смертельная обида на весь женский мир, опять восторг, жестокие пиздюли за один лишь откровенный взгляд – он харкал кровью, а я со скрипом мог помочиться поутру, и все по новой… Это были лучшие годы, – без устали и шекспировских сомнений: «Быть, или не быть? А может, возьму-ка я лучше пивка?» Нет! – крепости брались штурмом и с наскока, венерические ранения заживали как на собаках, пока…пока он не встретил ее. Полюбил, а как же. Когда-то это должно было случиться. Я был рад за него и конечно принял ее с радостью. Она была душевная, прелестная девушка и мне вроде была искренне рада. Каждый день я бывал в уютном, полном любви доме. Прекрасно было втроем. Я исподтишка наблюдал за ним, – как ему после половой тарантеллы в убаюкивающем ритме неспешного вальса? Ему было заебись! – вот что творит любовь. Казалось, так будет вечно…
А потом у них разладилось. Почему? Он долбанный идиот! Потаскун чёртов! Или я! Нет, точно – он! Короче, – он стал шляться по бабам и меня с собой. Куда я смотрел?! Я идиот! Нет, – он! Все у них рухнуло. Я стал лишним, и все реже захаживал, пока совсем не оставил эту затею. Виделся с ним мимолетом, – поздороваемся, и все. Он страдал, и я не лез к нему. Сидел себе дома, скучал. Одному ничего не хотелось. Однажды, зашел сдури, и застал безобразную сцену, – он терзал ее трусы и требовал любви, а она совала ему в лицо и грудь розовыми пятками и визжала. «Нет, так ничего не выйдет…» – с горечью подумал я тогда. Они расстались…
Тяжелое время. Он хотел переживать его в одиночку. Но он мой друг и я должен его поддержать. Пораженный в сердце, – трудно было его раскачать. Я старался, как мог. Напоминал о былом величии: красавице третьекурснице Люсе с четвертым бюстом, о трогательно-беззащитной в "партере" доценте Елене Петровне, с основательной как фундаментальная наука жопой, но такой прикладной, что просто любо-дорого. И даже о хамоватой, неказистой кладовщице из продмага – Хохряковой Галине Михайловне, хотя тут возможно погорячился… Он прислушивался, – со скрипом, но оживал. И вот мы уже наперебой вспоминаем консьержку из пензенской гостиницы, – страшную чистюлю, до трех раз в день выходящую из нашего номера румяной от физкультуборки, и собираемся в свет. Будто все вернулось! Мы гуляли напропалую. В молодости так не чудили. Но годы идут, мимоходом вскидывают на плечи и уносят: силы, бодрость, свежесть восприятия, радость черт побери! Не вернуть. Подустали оба… Идут годы. Сорок. Собираемся на вечеринку. Женщины разумеется априори. Завязывает он галстук и спрашивает без былого энтузиазма: «Ну что, осилим, старик?». Не кокетничает, подразумевая, что не обойдена будет ни одна ягодка не старше сорока пяти, и не страшнее обезьяны. Нет, – натурально спрашивает!
Пятьдесят. Несколько раз завязывает и вновь распускает галстук, в движениях нерешительность и раздражение, словно все через силу. Теперь я даю понять: «Может не надо? Чего мы там не видали, а …?» В точку. Он немедля, удовлетворенно срывает галстук и,… насвистывая, идет варить пельмени. Остались дома. Пельменей полна морозилка…Куда что делось… Шестьдесят. Как чужие, встречаемся поутру в совмещенной ванной, здороваемся слабым стариковским курино-лапко-пожатием. Оседлый образ жизни, – бессмысленный как седло без скакуна. Каша, кефир, какао, а у меня от него недержание. Поедим, – сидим- глядим: в окно, в себя. Или спим…
Семьдесят. Напрочь позабыли друг друга и вообще, что в принципе нас связывало. Я почти не просыпаюсь – перманентная нарколепсия, знаете ли. Он отрешенно вспоминает обо мне, лишь когда приходит женщина с тряпкой и начинает на него орать и гонит в ванную. Восьмое марта. Поздний вечер. Насмотревшись за ужином на женщин с лезущими из декольте грудями, он тыкал мне в единственный от рождения, слепой глаз порнографией и звал, как прежде, вылезти из зарослей и показать всем. Старый дурак! В моей сморщенной голове, хоть нет мозгов, но понятия больше. Все давно ушло! Короче, я послал его, и «втянул голову ниже плеч», ускользнув из хладных культяпок. Кто же знал, что у него ружье…
То ли это рассказ о сиамских близнецах, то ли о мужике и его члене (судя по последнему абзацу, все же второе)....
Это сообщение отредактировал Tianda - 19 сен 2016 в 23:17
единственный от рождения, слепой глаз порнографией и звал, как прежде, вылезти из зарослей и показать всем. Старый дурак! В моей сморщенной голове, хоть нет мозгов, но понятия больше.
неожиданно всё-таки оказалось про хуй ладно написано часто в таких "перевёртышах" всё понятно почти сразу, а тут годно закрутил)
Это сообщение отредактировал Алюсик - 19 сен 2016 в 23:20
единственный от рождения, слепой глаз порнографией и звал, как прежде, вылезти из зарослей и показать всем. Старый дурак! В моей сморщенной голове, хоть нет мозгов, но понятия больше.
неожиданно всё-таки про хуй
я так понимаю, мораль в том, что у мужчин мозги в члене?
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com
КузькиМать17 сен 2016 в 01:08