Стройбат

Стройбат
Размещено через приложение ЯПлакалъ

---

«Бетонный батальон»

Кадровый сержант Одиссей Гигин приехал в часть из Омска, из учебки. За плечами — полгода муштры, три нашивки на погонах, умение строить роту за сорок секунд и голос, от которого у «духов» подкашивались ноги. Он был из Узбекистана, но служил как все — не жалея ни себя, ни других.

В строю он стоял ровно. На построениях — молча. И ждал, когда выйдет командир роты.

Капитан Шелестюков выходил всегда одинаково. Не спеша. Папка под мышкой. Сапоги начищены до зеркала. Взгляд — как у прокурора, который уже знает, что ты виноват, но ещё не решил, что с тобой делать.

Он останавливался перед строем. Медленно обводил всех глазами. И потом — тем самым голосом, ровным, без злобы, но с такой усталой ненавистью, от которой хотелось провалиться в асфальт:

— Ебаны в рот. Вы не военные строители. Вы стадо вонючих пидарасов.

Тишина. Никто не дышал. Даже ветер, казалось, замирал.

— Рота, — продолжал он, — вы позорите не только часть. Вы позорите страну. Вы позорите матерей, которые вас родили. Вы — не солдаты. Вы — говно в бетоне.

Он не кричал. Он говорил. И от этого было страшнее.

Потом он разворачивался и уходил. А рота стояла ещё минуту — пока сержанты не подавали команду «вольно».

Одиссей слышал эту фразу каждый день. Утром. Вечером. На объекте. В столовой. Она врезалась в память, как арматура в фундамент. И он знал: если Шелестюков так говорит — значит, всё идёт по плану. Значит, он на месте. Значит, рота жива.

---

Но были и другие. Те, кто не говорил. Те, кто бил.

Два дембеля из Одессы. Фамилий Одиссей не запомнил — только лица. Одно — круглое, с усами. Второе — вытянутое, с шрамом на щеке. Они пришли в роту за месяц до его прибытия. Отслужили своё. Считали себя хозяевами жизни. И решали, кому жить, а кому — нет.

Одиссей не понравился им сразу. Кадровый сержант. Из Узбекистана. С нашивками. Слишком ровный. Слишком спокойный. Слишком чужой.

— Слышь, сержант, — сказал один из них, круглый, на второй день. — Ты тут кто вообще? Ты тут никто. Понял?

Одиссей молчал. Он знал правило: не отвечай. Не поддавайся. Терпи.

Но они не отстали. Искали повод. Нашли на третий день.

Вечером, после отбоя, его вывели в сушилку. Там уже ждали. Двое. Круглый и со шрамом. В руках — половинки кирпичей. У одного — черенок от лопаты.

— Слышь, сержант, — сказал круглый. — Мы тут порядок наводим. А ты — мусор. Понял?

Одиссей стоял. Смотрел прямо. Не отводил глаз.

— Ты чё, не понял? — Круглый подошёл ближе. — Ты чё, глухой?

Первый удар — черенком по спине. Одиссей упал на колени. Второй — кирпичом по плечу. Третий — по рукам, которыми он закрывал голову.

— Стой, сука, ровно! — кричал со шрамом. — Стой, когда с тобой разговаривают!

Они били долго. Не спеша. Со знанием дела. Чтобы больно. Чтобы запомнил. Чтобы сломался.

Одиссей не кричал. Не просил. Не плакал. Он просто лежал на бетонном полу и считал удары. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

На пятнадцатом он потерял сознание.

---

Очнулся не в санчасти. В городской больнице. Неврологическое отделение. Белый потолок. Запах хлорки и лекарств. Рядом — капельница. В голове — туман. В теле — боль.

Врач, пожилой, с усталыми глазами, сказал:

— Сотрясение. Гематомы. Ушибы внутренних органов. Повезло, что жив. Две недели. Минимум.

Одиссей лежал. Смотрел в потолок. Думал: «Не сломался. Не сломался. Не сломался».

Две недели. Капельницы. Уколы. Тишина. По ночам он слышал, как в коридоре кричат. Как плачут. Как умирают. Неврология — это не санчасть. Здесь лежали тяжёлые. Инсульты. Травмы. Опухоли. Здесь смерть была рядом. Каждую ночь.

Потом пришёл главврач. Высокий, седой, с усталыми глазами. Посмотрел на Одиссея. Потом на Лукьянчикова — рядового из их же роты, который тоже лежал здесь после «беседы». Сказал:

— Рук не хватает. Санитаров нет. Останьтесь на неделю. Помогите.

Одиссей переглянулся с Лукьянчиковым. Тот кивнул.

— Останемся.

Главврач позвонил Шелестюкову. Шелестюков приехал. Выслушал. Посмотрел на Одиссея. Долго. Потом сказал:

— Неделя. Потом — в часть.

И уехал.

---

Неделя превратилась в две. Рук действительно не хватало. Одиссей и Лукьянчиков мыли полы. Меняли постели. Помогали медсёстрам. А по ночам — возили умерших в морг.

Каталка. Длинные коридоры. Тусклый свет. Тишина. Только колёса скрипят. И тело под простынёй. Иногда — тяжёлое. Иногда — лёгкое. Как будто пустое.

Одиссей не боялся. Он уже ничего не боялся. После сушилки. После кирпичей. После черенка. После того, как считал удары и не сломался.

Он вёз. Молча. Смотрел прямо. Не отводил глаз. Как учили.

Лукьянчиков — тот бледнел. Иногда его тошнило. Он выходил на улицу. Курил. Возвращался. Молча.

— Страшно? — спросил его однажды Одиссей.

— Нет, — соврал Лукьянчиков.

— И правильно. — Одиссей толкнул каталку. — Мёртвые не кусаются. Кусаются живые.

Они возили. Каждую ночь. Иногда — по два, по три раза. Морг был в подвале. Холодный. Светлый. С железными столами. Они оставляли тело. Разворачивались. Шли обратно. Молча.

Однажды Одиссей остановился. Посмотрел на тело под простынёй. Молодое. Женское. Лет двадцать. Передозировка. Или что-то ещё. Он не знал.

— Лукьянчиков.

— Что?

— Смотри. — Одиссей показал на тело. — Вот так заканчивается жизнь. В подвале. На железном столе. И никто не плачет. Никто не помнит. Только мы. Санитары. И то — потому что должны.

Лукьянчиков молчал.

— Запомни это, — сказал Одиссей. — И никогда не забывай. Мы — не стадо. Мы — люди. Понял?

— Понял.

Они пошли обратно. Вверх по лестнице. В коридор. Где тусклый свет. Где тишина. Где жизнь продолжалась.

---

Через две недели их выписали. Вернулись в часть. Шелестюков вызвал Одиссея в канцелярию.

Он сидел за столом. Папка. Ручка. Стакан с чаем. Поднял глаза.

— Сержант Гигин.

— Я.

— Садись.

Одиссей сел. Спина болела. Плечо ныло. Но он сидел ровно. Как учили.

Шелестюков молчал. Долго. Смотрел на него. Потом сказал:

— Я знаю, что было. Знаю, кто. Знаю, почему.

Одиссей молчал.

— Ты мог сломаться. Мог уехать. Мог попросить перевод. Многие так делают. — Шелестюков отпил чай. — Может, тебе лучше перевестись в другой отряд?

Пауза. Долгая. Тишина.

Одиссей посмотрел ему в глаза. Прямо. Без страха. Без злобы. Спокойно.

— Нет, товарищ капитан. От себя не убежать.

Шелестюков отставил стакан. Посмотрел на него. Долго. Внимательно. Как будто впервые видел.

— Повтори.

— От себя не убежать, товарищ капитан. Если я уеду — я увезу это с собой. Всё. И страх. И боль. И их лица. И морг. И каталку. Лучше остаться. Здесь. Дослужить. Дожить. И уйти самому.

Шелестюков молчал. Потом кивнул. Медленно. Один раз.

— Хорошо. — Он взял ручку. Что-то написал. — Свободен.

Одиссей встал. Пошёл к двери.

— Сержант.

Он обернулся.

— Ты не стадо. — Шелестюков смотрел на него. Впервые — без той усталой ненависти. Без прищура. Просто смотрел. — Ты — военный строитель. Понял?

— Понял, товарищ капитан.

— Свободен.

Одиссей вышел. Закрыл дверь. Постоял в коридоре. Прислонился к стене. Закрыл глаза.

«От себя не убежать».

Он запомнил это. На всю жизнь.

---

Прошло много лет. Одиссей Гигин демобилизовался. Вернулся в Узбекистан. Работал. Жил. Иногда вспоминал стройбат. Омск. Сивого. Ковалёва. Гунько. Круглого и со шрамом. Лукьянчикова. И капитана Шелестюкова — человека, который знал всё, но молчал. Который не спас, но и не дал умереть. Который потом стал кандидатом юридических наук, доцентом, деканом.

Одиссей не знал, помнит ли его Шелестюков. Наверное, нет. Таких, как он, через роту прошло много. Сотни. Тысячи. Все кадровые. Все из учебок. Все с нашивками.

Но Одиссей помнил. Он помнил всё. И ту фразу. Ту самую. Которая врезалась в память, как арматура в фундамент.

— Ебаны в рот. Вы не военные строители. Вы стадо вонючих пидарасов.

Он слышал её до сих пор. И иногда, когда жизнь становилась тяжёлой, он говорил её сам себе. Тихо. С усталой ненавистью. И шёл дальше.

Стройбат — это не про парадную форму и не про марш-броски. Это про мозоли, про цементную пыль в лёгких и про чувство, когда ты видишь, что что-то стоит. Стоит крепко. На века.

А ещё это про людей. Про сержантов, которые закрывают глаза. Про «дембелей», которые ломают. Про капитанов, которые молчат. И про тех, кто выживает. Несмотря ни на что.

И про тех, кто говорит: «От себя не убежать».

---