Бабка и хрен

Хрен у бабки вырос на самом неудобном месте, таком, что даже и сказать стыдно: на переднем дворе вырос паразит, прямо рядом с калиткой. «Хреново», - подумала бабка и выдрала его на фиг, хотя это и противоречило сути. Выдрала и закинула кости на полати. Вроде как управилась. Это она уже вечером смекнула, что тогда было утро, и она какого-то черта продрыхла весь день. Ночью бабка никак не могла уснуть и утешалась тем, что костерила соседей вплоть до того колена, что заканчивается хвостом и бананом.

Поутру, недовольная, охреневшая от недосыпу вышла на крыльцо. Хрен был там же, как будто она допрежь и не кончила его собственной рукой. Он был диво как хорош, даже лучше прежнего, и, кажется, дал еще листочек. Бабка протерла очки, потом глаза, лупу – все было бесполезно. Хрен рос. На самом видном месте. Бабка – бочком-бочком – пробралась в сарайку, взяла дедову косу и скосила хрен на… в общем на него и скосила.

Весь день она ходила по двору из угла в угол и поглядывала на то место, где еще недавно было. Там ни хрена не было. Но бабка не сдавалась. Повернется спиной, раскорячится, якобы травку пощипать, ну нарочно, чтобы усыпить бдительность, а потом вдруг как вскочит, как повернется! Напрасно. Все чистенько, аккуратненько, не скажешь даже, что еще недавно здесь было позорище. Успокоенная, ввечеру, бабка пошла спать.

А ночью ей снился сон, будто бы хрен снова вырос, выдрался из земли и пришел к ней требовать самогону. Он стучал в окно и заунывно просил на опохмел. Хреново, мол, ему. «А как еще тебе, окаянный, может быть?» – хотела спросить бабка и проснулась. Какой-то хрен стучал в окно и заунывно просил на опохмел. Бабка протерла очки, глаза, окно, лупу и разглядела, что это был дед Митя. Лучше бы хрен.
Она налила противному старикашке чарочку своей фирменной настойки, которая пятьдесят на пятьдесят состояла из самогона и конского возбудителя, а потом завалилась спать и продрыхла до самого утра без приключений. Иногда сквозь сон слышала, как кто-то неудовлетворенно ржал.

Спозаранку, даже не умывшись, бабка выскочила во двор и тут же попятилась назад, открыв от изумления рот: хрен был тут как тут, будто бы и не вырезали его вчера под самый корень – возмужавший, мясистый, он удивлял глаз своей неистребимой растительной доминантой. Бабка даже всхрапнула. Неподалеку откликнулись призывным ржанием. Мимо ограды с топотом промчался дед Митя. Он взлягивал, цыкал зубом и вообще вел себя по-скотски. Короче, как обычно. Бабка вздохнула и пошла за гербицидом.

Она пролила хрен таким ядреным раствором, что завял даже курс доллара. У соседа слезла зеленая краска с забора. Хрену все было по нему самому. «Ничего, ничего, - думала бабка, - вот сейчас средство-то подействует, посмотрим, как ты заколосишься!»

Ночью спала плохо. В предвкушении торжества науки над похабщиной. Проснулась. Хрен стоял. Странно, подумала бабка. И больше уж ничего не думала. Аффект. Очнулась оттого, что ее отпаивают ее же самогоном, который предназначался только для нежелательных гостей и деды Мити. Бабка выплюнула да поздно. Дед Митя уже не казался такой скотиной. Была в нем какая-то брутальная, лошадиная стать.

Но потом бабка оглядела двор, и ей стало не до копытных. Пьяные панки в разгар рокового гона ведут себя приличнее. Все-все-все во дворе было разгромлено, разрушено, разрублено и перепахано, все кусты и цветы повыдраны, забор повален, хрен посечен на мельчайшие кусочки. Соседи смотрели с опаской. Мужики берегли пах. Пахло хреново. Бабка схватилась за голову и убежала домой, брякнулась на полати и остаток дня и всю ночь пролежала без сна, пялясь в стену. И временами тихо ржала. Где-то тоскливо откликался дед Митя.

Иногда бабка забывалась, будто бы в бреду, и тогда ей чудился апокалипсис. Как наяву она видела, как хрен все глубже и глубже врастает, ввинчивается в землю, чья невинность трещит под натиском могучего корневища, как вздымаются в небеса гигантские листья, как вспухает твердь под напором все новых и новых росточков, как стонет и плачет матушка природа, не в силах совладать с вонючим оккупантом, как исчезают в зеленом аду дома, села, города, как плачущие селяне жрут и жрут остопротивевший хренодер, как воет несчастный дед Митя, потерявший всякую надежду выгнать брагу из всемирного конца…

Едва забрезжил рассвет, она была на ногах. На губах у нее были пена и молитва, в руке – кочерга, в сердце – четыре клапана. Бабка была готова ко всему. Она просунула голову в дверь и огляделась. К этому она готова не была. Бабку будто бы огрели поленом, будто бы что-то разорвалось в голове и осколками посекло остатки здравого рассудка. Бабка устремила взгляд в небеса и завыла. Хрен стоял. Это было невозможно, это было противоестественно, это попирало все мыслимые и немыслимые, божьи и человеческие законы, даже Конституцию, попереть которую, казалось, было не под силу никому.

У бабки потемнело в глазах. Так хреново ей еще никогда не было. Она схватила топор, отправилась в лес, срубила там самую большую сосну и притащила ее домой вместе с лесным инспектором. У инспектора были круглые глаза и должностное выражение лица. Бабка налила ему своего фирменного и он с ржанием умчался по полям. Вдогонку уцокал дед Митя.

Бабка обложила хрен дровами и матами. Получилась башня вровень с телевизионной. И это только маты. Сверху полетела канистра с бензином. Соседи паковали вещи. Бабка с безумным видом поднесла спичку. Вспыхнуло так, будто стартовал межзвездный экипаж. Где-то подавился Илон Маск. Огонь вознесся в самые небеса. Метеозонд показал тысячу градусов выше нуля. Где-то подавилась команда синоптиков. У бабки отгорело желание зажигать костры и хаер.

Огонь пылал как маленькая сверхновая. В деревне не было так светло с момента изобретения солнца. Подслеповатый Тарас, пользуясь случаем, попытался найти жену под слоем косметики и обнаружил, что там ничего нет. Стало понятно, отчего такие блеклые дети.

А бабка безумно хохоча, водила вокруг кострища хоровод. В глазах в нее тлели красные угли, рожа была черна от копоти, а уста изрыгали такие богохульства, что Сатане пришлось вернуться за парту. Где-то подавился святой отец.

Когда огонь догорел, на месте хрена осталась только куча золы - от дров и надежды на мирный исход. Бабка праздновала победу. Она посыпала голову пеплом и непоследовательно ликовала. Она плевала на свежесожженный труп. Она отплясывала на могиле, и дымный прах устремлялся в небеса. Соседи крутили пальцем у виска и рассуждали насчет неотложки.

Бабка, довольная собой и миром, ушла спать. Эту ночь она спала так, как будто репетировала кончину: безмятежно, бездвижно, как бревно.

Первые лучи солнца только готовились к старту, как бабка в радостном предвкушении рванула во двор. Вселенную потряс крик, какого та не знала с зарождения. Так не кричал сам создатель, когда уронил на палец черную дыру. Ни один ныне живущий Басков не был способен исторгнуть такую арию. В сравнении с этим криком взрыв вулкана казался жалкой отрыжкой.

Никто не понял, что случилось и к чему готовиться и на всякий случай во всей области отключили свет, газ, воду, интернет и перекрыли канализацию. Перекрыли бы и еще чего-нибудь, но больше было нечего. Поэтому взялись за слово.

Бабка билась в припадке. В сравнении с этим хореография от святого Витта была образцом меланхоличной пластики. Ничего хуже этого зверства соседи еще не видели. Такое нельзя было показывать людям с нестабильной психикой и енотам. Такое нужно было показать деду Мите, но тот, к сожалению, пасся в полях. Хрен стоял. В смысле в ограде. Что там было с дедом никого не волновало.

Бабка, завязав с истерикой, впала в депрессию. Она, вместе со всем тысячелетним человеческим опытом и достижениями, оказалась бессильна против какого-то хрена. Пройти такой путь от органического соединения до многоклеточной бабки, покорить ближний космос, обуздать энергию воды и солнца, ветра и голого энтузиазма, и спасовать перед одним ничтожным растением. Немыслимо! Впору было наложить на себя руки. Бабка взглянула на мир, как в последний раз. Мимо проехал цементовоз. В глазах бабки загорелся дьявольский огонь.

К вечеру парадный двор представлял собой монолитную бетонную площадку, целиком из десяти-пятнадцати пенсий и одного золотого зуба. Бабка ходила вокруг и злорадно поглядывала на то место, где раньше колосились подлые ростки. В ее глазах читалось торжество. В мыслях она причисляла себя к величайшим героям Земли, наряду с Гераклом и тем парнем, что умудрился выжить на пособие по безработице.

Все следующее утро и весь день бабка ходила гоголем. Она уперла руки в боки, выпятила грудь и дефилировала, широко раскидывая мослы. Соседи забаррикадировались в домах и смотрели с ужасом. Бабка тихо напевала.

К вечеру бетон треснул. У бабки остекленели глаза. Из трещины показался знакомый листочек. На бабку не хотелось смотреть. Ее расклянчило так, что даже хрен поначалу дал желтизну. У соседей скисло молоко в корове. Бабка вскинулась. Хрен поднатужился и ядрено зазеленел. Бабка втянула голову в плечи и побрела домой. Что делать она не знала. Кажется, в эту игру нельзя было выиграть, не поменяв правила.

Бабка вдруг остановилась. Последняя мысль показалась ей слишком умной, чтобы просто так болтаться по черепушке. С ней следовало что-то сделать. Но что?

Бабка вспомнила себя совсем молоденькой, совсем глупенькой девчонкой тридцати двух с половиной годиков, которая очень стеснялась, что никак не может накопить на ремонт, и в избе у нее как будто бы прошлый век, а потом вдруг грянула мода на минимализм. И она – первая на селе – стала обладателем шикарной обстановки, без единой ненужной вещи. Даже унитаза не было. Никто таким прихвастнуть не мог, директор местного молокозавода и то хуже жил: четыре ванных комнаты и банно-прачечный комплекс попробуй-ка за раз минимизируй.

То, что было ни хрена не хорошо, стало ни хрена как хорошо. И это было в общем-то неплохо.

И тут бабка поняла, что надо сделать. Зачем биться головой о стену, когда это не принесет тебе ни ума, ни достоинства? Она с шальным видом вышла во двор и выкрасила хрен серебристой краской из баллончика. У кого-то возле калитки росли розы, у кого-то бархатцы, ландыши, лилии. А вот – хрен им!

А потом бабка встала рядом и сделал лютое селфи. На память, так сказать. Композиция: «Бабка и хрен».

Думала скандал, оказалось - перфоманс. К бабке даже из газеты приезжали, снимали, восхищались художественным замыслом, посылом, так сказать.

Бабка всех и послала. На хрен. Полюбоваться, так сказать.

Потому что лбом не перешибить стену.

Достатком не избыть алчность.

Рассуждением не ранить мракобесие.

Только глупец добровольно взвалит на себя ответственность Сизифа.

Иногда надо просто взять и послать все, потому что не все невозможное – возможно.

А хрен… Да хрен в конце концов с ним!