Спор был в самом разгаре. Уж что-что, а спорить Олька большая мастерица. По любому поводу.
Сегодня, например, мы спорим с ней о том, с кем надо здороваться, а с кем-нет.
С Олькой трудно тягаться, талдычит своё, как заведенная: «Здороваться надо только со знакомыми. Тетя Галя сказала.» «Нет!-утверждаю я. – Здороваться надо со всеми. Так баба Паша говорит. И деда.»
И соседка баба Паша, и мой деда старше олькиной тети Гали, старших надо слушать, потому права, конечно же, я. Это так очевидно!
Но Олька опять за свое: «А если сто человек будут идти тебе навстречу? Ты как со всеми здороваться будешь: «Здрасьте-здрасьте-здрасьте!» - по-клоунски раскланивается она в разные стороны.
Обиднее всего, что в ее словах тоже есть правда. Голова отвалится здороваться, если навстречу - сразу сто. Это точно!
«Можно просто громко сказать: «Здравствуйте все!»-разбиваю я в пух и прах олькины доводы. «А если за ними еще сто человек идет, а потом – еще сто, ты так и будешь все время кричать?» - не сдается упрямая подруга.
Спор накаляется с каждой минутой. «А я, а я…» - ищу я доводы, способные на голову разбить олькины аргументы, но пока ничего на ум не приходит.
В пылу спора мы перешли к куче песка, который недавно привез мой папа. И сейчас роем туннель навстречу друг другу: Олька со своей стороны, а я - со своей. Моя рука натыкается на что-то твердое. Я извлекаю из туннеля камушек. Размером он меньше моего мизинца, длинненький и гладкий.
На мгновение я теряю нить спора и аккуратно обтираю камушек от прилипшего песка. «Бу-бу-бу, бу-бу-бу…» - продолжает Олька неинтересную теперь для меня тему. На песке этим камушком можно рисовать, как карандашом, а цветом он напоминает ириску «Золотой ключик».
Вот бы это была ириска! Мама на работе, и я давно хочу есть. Я прижимаю камушек к щеке. Гладенький и прохладный!
Олька бормочет и мешает мне помечтать, как, наконец, придет с работы мама и принесет, например, ириски. Они бывают в обертке: «Золотой ключик» и «Кис-Кис», и без оберток, те лежат в больших коробках целыми пластами из маленьких ребристых квадратиков, вот эти – самые мягкие и так пахнут…
«А тетя Галя говорит…» - слышу я сквозь мечты, и это возвращает меня из мира грез. «Я победила-победила!» - радуется подруга моему затянувшемуся молчанию, и тут я понимаю, что прохладный гладенький камушек по совершенно необъяснимой причине находится у меня в носу!
Вот тебе и раз...
Я пытаюсь вытащить красивый камушек, но в результате моих действий он проталкивается еще дальше и, наконец, намертво застревает где-то в глубине носа. Для Ольки происшедшее проходит незамеченным, и, не услышав моих возражений, счастливая от одержанной победы, прыгая от избытка чувств то на одной ноге, то на другой, она скачет к калитке.
Наверное, домой.
Наверное, покушать.
Олька оглядывается на меня еще раз, удивленная легкостью своей победы в споре, а потом быстренько идет, почти бежит в сторону своего двора, и ее коричневое пальто мелькает в промежутках между штакетинами забора. Торопится, чтобы я не успела предъявить новые доказательства своей правоты.
Хотя спор меня совсем не занимает. Мне не до спора. Уже. Теперь у меня другая проблема: я пытаюсь вытащить камушек еще и еще раз.
Первая капля крови падает на рукав моего красного пальто. Красное на красном почти не видно, но, когда кровь потекла струйкой, я здорово испугалась. Я вытираю кровь ладонями, рукавами, а она все идет и идет.
Вместо того, чтобы выбежать из двора и попросить о помощи, я забилась в угол между домом и кухней и продолжаю попытки вытащить камень.
Крови не особо много, но она никак не останавливалась.
И тогда я поняла, что кровь из меня может вытечь. Совсем. Вся!
И здорово испугалась. Тихонечко подвывая, я сидела на выступе фундамента, где меня и обнаружил деда.
Деда уже давно жил у бабы Даши на другом конце города, но перед каждым своим дежурством наведывался к нам. Сегодня была его очередь охранять городской рынок.
Увидев мою перепачканную кровью физиономию, деда опешил. Всхлипывая, я попыталась объяснить происшедшее, как могла. Я задыхалась, забывая дышать ртом, и деда, схватив меня на руки, бросился вон из двора. «Ничего, унучечка, - успокаивал он меня. – Мы скоро! У больнице усе зробят, як надо!»
Больница находилась далеко, на другом конце города, за железной дорогой. Деда бежал по шоссе, громко топая сапогами, крепко прижимая меня к себе, совсем забыв, что я уже большая и могу ходить сама. Деда добежал до первого железнодорожного пути, на котором стоял состав из громадных бочек с бакинской нефтью. Толстые бочки были черными от маслянистых потеков.
«Сейчас, унучечка, полезем под бочку, ты не боись, я рядом,-приговаривал деда, опустив меня на крупную щебенку насыпи.- Я первый полезу, а ты-за мной. Только голову не поднимай, пока не скажу, а то ударишься.» И деда нырнул под цистерну. Оказавшись на другой стороне пути, он поманил меня рукой: «Давай, унучечка, как я. Не бойся!» Я достаточно быстро пролезла под бочкой.
Деда похвалил меня за храбрость, и мы, взявшись за руки, побежали к следующему составу. Это был товарный поезд с железными вагонами. Мы пролезли и под ним.
Последний поезд состоял из деревянных вагонов. Деда почему-то не полез под вагон, а, подхватив меня на руки, побежал вдоль состава. Оказалось, он искал специальный вагон с площадкой для перехода. Деда поставил меня на площадку, потом залез на лесенку сам, мы пробежали по площадке до лесенки с другой стороны, деда спрыгнул на насыпь и протянул руки навстречу мне.
Последний путь находился на высокой обрывистой насыпи, и руки деды едва доставали до нижней ступени лесенки. «Прыгай, унучечка,- позвал меня деда.- Не бойся, я поймаю.»
Как-то вдруг сразу стемнело.
Мне было страшно прыгать в темную бездну, и я, забыв о боли в расцарапанном носу, вцепилась в перила лесенки обеими руками.
«Прыгай, унучечка!»-опять позвал деда.
В этот момент загрохотало, состав дернулся вперед, потом назад, потом опять вперед, я едва не свалилась на острую гребенку насыпи, а поезд медленно пополз по рельсам. Деда то оскальзываясь, то спотыкаясь быстро шел рядом с вагоном по насыпи, протянув навстречу мне руки.
«Прыгай, унучечка, прыгай!» - слышала я сквозь шум состава.
Мне было страшно, но я прыгнула. Деда подхватил меня, и мы едва не скатились с насыпи вниз. Мы стояли недалеко от рельсов, по которым тяжело постукивал набиравший скорость длинный состав. Деда прижимал меня к себе, а я крепко обнимала его за шею. «Молодец, что не забоялась,- похвалил меня деда. - А то уехала бы в Кропоткин, и ищи тебя там!»
Деда спустился с насыпи со мною на руках и опять побежал. Дальше был широкий лаз в кирпичном заборе, длинная улица, вся в лужах и колдобинах, деда то и дело оступался, тяжело дышал, мне было жаль его до слез, но на мою просьбу пойти своими ногами деда так решительно сказал: «Сиди спокойно, не мешай!», что я замолчала.
После очередного поворота мы оказались у невысокого здания с ярко освещенными окнами. «Ну, усе, унучечка,-облегченно вздохнул деда.-Добралися. Больница.»
Мы вошли в маленькую комнату, где нас встретила большая толстая тетя в белом халате и косынке. «Что с девочкой?» - она не тратила времени на лишние вопросы. «Та вона того…-принялся объяснять деда. - Як его… Я прыйшов, а вона уся в крови…»
Деда замолк, и я поняла, что пришло мое время. «Здравствуйте,-как можно громче, хоть и достаточно гундосо сказала я.-У меня в носу камень. Вот такой!» И я показала свой мизинец. «Желтенький…» - и начала задыхаться.
«Сейчас! Минуточку!»- толстая тетенька на удивление быстро скрылась за белой занавеской.
Деда стал утирать лицо фуражкой. Волосы его прилипли ко лбу. Я тоже сняла шапку.
В кабинет быстро вошла почти та же тетя, что только что убежала. Только на голове у нее круглая шапочка. И еще она в очках. «Давайте сюда ребенка,- обратилась она к деду. Как будто меня здесь не было.- Кладите ее на кушетку и держите за ноги.» «Здравствуйте!»-говорю я и этой тете.
Я поняла, что эти тети разные, но очень похожи. Как две капли воды. Сестры, наверное. У одной на голове косынка, а у другой-шапочка. У одной очки, а у другой - нет. Вот только у меня совсем нет времени разбираться, что и у кого есть. Потому что меня сейчас будут класть и держать.
«Ни,-говорит мой деда и отступает в коридор.- Я держать ее не можу.» И закрывает за собой дверь. Обе тети переглядываются и поворачиваются ко мне лицом.
Мне становится страшно. В который уже раз в этот день!
Ну и пусть этот камень остается в носу! Я уже почти научилась дышать половиной носа. И даже только ртом...
«Значит так,-говорит тетя в шапочке.-Сейчас ляжешь на кушетку, сестра подержит тебя за руки, а я вытащу твой камушек. Бояться не надо, больно не будет. Ты все поняла?» «Да,-говорю я и оглядываюсь вокруг. - А где кушетка?»
Слово для меня новое. Напоминает слово «кушать». Я сегодня кушала только раз. Утром, когда мама собиралась на работу…
Кушеткой оказалась покрытая простыней жесткая кровать без боковин.
«Пальто у тебя красивое,-хвалит мой наряд доктор. - А шаровары! Кто же тебе все это купил?» Надо бы объясниться: пальто купила мама, а шаровары сшила баба Паша из ткани под названием «букле», но меня уже уложили на кушетку.
Тетя в шапочке берет из беленькой железной чашечки блестящую рогатулину и щелкает ею прямо перед моим лицом. «Это-пинцет,-говорит она мне. - А теперь замри и потерпи чуточку.» Я замираю и терплю. Через мгновение в блестящем пинцете зажат камушек.
"Заходите, дедушка!" - кричит сестра и выходит в коридор. Слышно, как она открывает дверь на улицу и опять зовет деду. «Убежал! –смеется она.- Испугался и убежал! Эх, мужчины-мужчины…»
Сестра умывает меня, смазывает в расцарапанном носу чем-то пахучим. Мазь щиплет, и из глаз моих катятся слезы.
Дверь тихонько открывается и в проеме показывается деда.
«Ну шо? Як вона? Иде вона?» - спрашивает он у доктора, скручивая свою фуражку в трубочку. «Хорошая у Вас девочка! – хвалит меня доктор. – Не плакала, не кричала, не отбивалась. Вы ее не ругайте, она не одна такая. Вот мы на той неделе аж у двоих из носа предметы извлекли. И оба-мальчики. У одного пуговицу достали, а у другого-горошину. Так вот он с этой горошиной доходился, что она у него проклюнулась! Еще немного, и урожай гороха можно было бы собирать! А ведь ему 11 лет, немаленький…»
«И зачем они все в нос пихают, непонятно! Спрашиваешь-молчат! Вот зачем ты камень в нос засунула, а?» – обращается ко мне сестра. Из уважения к спасительницам и, вероятно, потому еще, что по молодости лет врать просто не научилась, я ответила честно. «Не знаю,- сказала я тетям.- Оно как-то само.»
На прощание мне разрешили пощелкать пинцетом и подарили мой камушек-ириску, вымытый и завернутый в бинтик.
«Больше не будешь камни в нос засовывать?» – спросили меня белые тети уже в дверях, и я твердо пообещала им оставить камни в покое.
И горошины, и фасолины, и пуговицы.
И собственный нос.
Мы шли с дедой по темной улице, и я повторяла про себя красивое слово «пинцет», слово щелкало и цокало, как и сам инструмент. Потом я поперекатывала с боку на бок слово «кушетка», оно немного пошипело и перестало меня интересовать, да и что может быть интересного в названии кровати? Кровать, она кровать и есть, как ни назови, а тут «пин-цет», слово звонкое и блестит!
Мы шли на работу к деду, уже не взбираясь на переходные площадки вагонов и не подлезая под промасленные цистерны.
Мы шли, держась за руки, аккуратно обходя громадные лужи и ямы на дороге.
«Будешь у мене сегодня на работе ночевать. У сторожки,» - пояснил мне деда.
Я очень обрадовалась возможности не просто погостить, а еще и переночевать в дедовой избушке, что стояла на колхозном рынке. Эта была и не избушка вовсе, а маленький домик, пристроенный к магазину. Основную часть домика занимала большущая печь, которую топил деда, чтобы в магазине было тепло.
Мы поднялись на железнодорожный мост и понаблюдали недолго за товарными составами, с шумом и ветром проносящимися под нами. Это совсем нестрашно: смотреть на грохочущий состав издали. Потом я взглянула на луну, а та в ответ уставилась на меня и плыла по небу за мной неотступно до самой двери дедовой сторожки.
Деда подкинул уголька в печь, пошурудил в ней кочергой, налил в стакан теплого чаю из большущего чайника, стоявшего на припечке, и придвинул блюдце, на котором истекали прозрачным медом любимые мною соты.
Чай был душистым, мед - вкусным, соломенный матрас - мягким, и я быстро уснула, укрытая сверху дедовым зимним полушубком.
Сквозь сон я услышала мамин голос, потом стал говорить деда, что меня наказывать не надо, потому что я молодец в то время, как 11-летние пацаны по месяцу ходят с горошинами в носу, а я не успела зайти и сразу поздоровалась. А еще не кричала и не плакала ни по дороге в больницу, ни в самой больнице, куда и сам деда боится ходить.
Я слушала дедушкины слова и гордилась собой все больше: я поздоровалась с тетями, которых совсем не знала, и меня за это похвалили, значит, права я, а не Олька; я с утра надела зеленые шаровары задом наперед с целью хорошо выглядеть, и это тоже понравилось тетям. Гораздо хуже было бы, если бы я надела их правильно, и тогда вытертые и потерявшие цвет пятна на месте коленок были бы видны всем сразу. И еще я почти не боялась.
Молодец я, точно сказали и тети, и деда. Вот просто молодец, и все! Повезло все-таки маме и деду, что я у них есть! Такая!
А пацан тот взрослый – балбес: столько времени ходить с горошиной в носу, что она проросла! Человеку 11 лет, а он такой бояка! Я вон сразу – к доктору! Не ждала сто лет. И вообще эти мальчишки почти все – балбесы. Не то, что мы – девочки...
Я засыпала, радуясь за деду и маму, совсем забыв, что девочке, знающей много стихов, песен и даже умеющей подметать во дворе, совсем не пристало совать в нос камни, даже так похожие на любимые ириски. Желтенькие и мягкие.
А самое главное - мне надо не забыть просьбу деда: не рассказывать маме как мы пролезали под вагонами и, особенно, как я чуть не уехала в Кропоткин.
Я заснула на словах деды, что меня не надо будить, посплю здесь, а завтра утром он меня приведет домой. Тем более, что завтра-воскресенье. И меня ни в коем случае не надо ругать - я натерпелась за день.
Наверное, эти слова возымели свое действие, потому что никогда, ни разу в жизни мама не напомнила о моем, чего греха таить, глупом поступке, который никак не соответствовал уровню развития пятилетней девочки, имеющей приличный репертуар из стихов и песен.
Я выросла и теперь знаю, что здороваться со всеми не получится, права была моя подружка Олька: голова отвалится, что тети врач и сестра не были родственницами, просто та, что в очках, была сестрой медицинской, а это просто название профессии, что мои зеленые штаны совсем не гармонировали с бордовой бархатной шапкой и алым пальто из неизвестной мне мягонькой ткани, и комплимент просто отвлекал перепуганную девочку от малоприятной и небезболезненной процедуры извлечения камушка из любопытного носа, что мальчишки, подолгу таскающие в своем носу всякую всячину, потом вырастают в мужчин, но от этого не перестают бояться врачей меньше.
А еще я твердо уверена, что в недалеком будущем во время чистки околоземной орбиты уборщики с удивлением обнаружат среди космического мусора: железяк, ненужных приборов, отвалившихся частей спутников гладенький желтенький камушек размером чуть поменьше детского мизинца. В недоумении они станут строить разные предположения, среди которых не будет места самому простому и правильному.
Тогда, в холодный осенний вечер, я похвалилась, показав деду памятный камушек, а деда забрал его и вдруг, широко размахнувшись, запустил камень вверх что есть силы. « Ну его! – пояснил он мне.- На шо вин нужен! А то еще хтось найдет, та и засунет в нос.» И засмеялся.
Я же стояла и прислушивалась: прошло время, а никакого шороха или стука от упавшего обратно камня слышно не было. «Деда,-спросила я,-а где камушек? Почему он на землю не падает?» «А я ж его на самое небо закинул,-сказал деда.- А, може, и на луну!»
Я нисколько не засомневалась в правдивости его слов.
Во-первых, деда никогда не обманывал меня.
А во-вторых, моему деду было в то время чуть-чуть за 60, и он запросто скручивал в кольцо толстенные гвозди. Просто так. Ради шутки. И надевал мне на палец.
_____________________________________ Топик объединен и отредактирован, в соответствии с правилами раздела ЯП-издат Это сообщение отредактировал ZM87 - 19 мар 2017 в 23:50
«А вот и каша!»-произносит бабушка, внося в комнату тарелку с дымящейся манкой.
Ну, не дымящейся, конечно, а парящей. Не в смысле парящей, как летящей, а просто пар от нее идет... Короче, горячая каша, только что с плиты.
«Сейчас покушаешь и-на пляж!»-бабушка ставит тарелку на стол, достает мисочку с водой, в которой плавает сливочное масло, отрезает изрядный кусок и кладет в тарелку с манной кашей.
У бабушки нет холодильника, поэтому масло хранится таким незамысловатым способом: в соленой воде.
Каша сладкая, масло-соленое...
Бррррр!
«Ты пока кушай, а я посмотрю, как там вертута!»-бабушка удаляется на кухню, а я с неприязнью таращусь на здоровенную тарелку.
Надо есть... Иначе не видать мне пляжа. Масло тает и превращается в золотистую лужицу. Я размешиваю кашу с маслом и быстро съедаю сей нелюбимый мною продукт. Пока горячая. Холодная каша – это, знаете ли, вообще несъедобно.
Кашу я каждый раз ем по-разному: то-делю на сегменты, как торт, то-верчу тарелку вокруг оси и собираю кашу с краев, постепенно приближаясь к центру. Сегодня я ела кашу с закрытыми глазами, ориентируясь на звук скребущей по дну тарелки ложечки.
Из кухни слышен шум.
«Наташа!»-зовет бабушка меня. Ох, начинается! Я так и знала....
Я нехотя встаю с табурета и медленно тащусь на зов.
В большой коммунальной кухне с кафельным полом и высоким узким окном - пять столов, в точном соответствие с количеством комнат. У крайнего справа на высоком стуле восседает моя подружка Райка Кац. Над ней возвышается ее бабушка.
«Посмотри на Наташу!-указывает она на меня.- Это же не ребенок, а кровь с молоком. А какая приехала: худая и синяя! Теперь просто любоваться можно, такой ребенок стал! И как Вам это удается, Екатерина Ивановна? Наверное, у Наташеньки хороший аппетит?»
Бабушка сокрушенно качает головой: какой там аппетит, еду приходится просто-таки заталкивать! Например, сегодня! Например, кашу! На парном молоке и чистом коровьем масле!
Райка болтает ногами, а я злюсь: вот уже третью неделю я не могу втиснуться в купленный мне сразу после приезда в Одессу пионерский костюм: две рубашки с золотыми пуговицами - белая и синяя, синие юбка, шорты и пилотка. Вдобавок ко всему папа купил мне шелковый алый галстук!
"Как повяжешь галстук-береги его. Он ведь с нашим знаменем цвета одного!"
И еще-значок, где профиль Ленина на красном фоне звезды, надпись «Всегда готов!», а сверху-белое пламя.
"Будь готов! Всегда готов! Как Гагарин и Титов."
Значок такой найти нелегко, в любом магазине полно пионерских значков, но там пламя алое. «Это некрасиво!-говорит папа.-Красное на алом. Все сливается.»
Папа - большой мастер отыскивать редкие вещи, а когда у него это не получается, он говорит: "Пойду к Мишке Смичковскому".
Они - друзья детства. И всемогущий Мишка находит все!
Так что не знаю, как там у кого, а у меня значков с белым пламенем целых два.
"Эх!"-вздыхаю я. Сейчас из всех приобретений мне впору только пилотка. Ну, и галстук со значками, конечно! Так жаль, что я не смогу прийти на первое сентября в новой форме. Почему-почему... Не влезу я ни в юбку, ни в шорты, ни в блузку!
А все бабушка: "Наташа! Это надо скушать, чтобы вырасти здоровой. Вкусно и сплошные витамины!" И правда: вкусно...
«Наташа, деточка!-прерывает мои грустные мысли раина бабушка и придвигает ко мне тарелку с манной кашей. Полную!-Покушай с Раей, а то у нее совсем нет аппетита.»
Она берет в руки ложку и подносит манную кашу к райкиному лицу. Губы Райки плотно сжаты. Моя бабушка толкает меня в спину: «Ешь! А то неудобно!»
Подобное повторяется почти каждое утро. За редким исключением.
Я запихиваю в себя ложку манной каши и держу кашу во рту.
«Смотри, как ест Наташа. С улыбкой, с желанием. А ты как гвозди глотаешь! Вот и останешься такая худая и синяя!»-стращает Райку ее бабушка.
Судя по сжатым губам, Райку эта перспектива не пугает. Она опускает голову, и ее бабушке приходится присесть. «Раечка, надо кушать. Весь день впереди: школа музыкальная, английский. А каша-основная пища для детей. От нее становятся сильными и красивыми. Вот как Наташа!»-раина бабушка указывает в мою сторону ложкой с кашей.
Бабушка просит меня привстать и повернуться вокруг своей оси. Поворачиваться нет смысла, я полностью соответствую канонам красивого ребенка всех одесских бабушек: что вширь, что в высоту. Ну, не совсем, конечно, так, но близко, ох, как близко к их идеалу....
Райка смеется, и в этот момент ее бабушка снайперски засовывает ложку с манкой ей в рот. Райка сникает и с трудом глотает кашу.
Моя бабушка приоткрывает дверцу духовки, и по кухне разносится аромат свежеиспеченной вертуты. Раина бабушка восхищенно ахает, отпускает райкину руку, и Райка несется к туалету, где и скрывается, закрыв дверь на задвижку.
Пока обе бабушки всплескивают руками, я почти незаметно просачиваюсь в нашу комнату, завалив по дороге в коридоре соседский велосипед и пару коробок со старыми вещами.
В каждой коммуналке есть свой велосипед, который висит на здоровенных гвоздях в общем коридоре. На этом велосипеде никто не катается, но выбросить или подарить его почему-то нельзя, и он висит, грустно пылясь и свесив рога руля набок. У нас велосипед стоит в проходе, затаившись в темноте, за него все цепляются, рвут халаты, роняют кастрюльки и ругаются.
Уффф! Все! На сегодня спектакль закончен.
В коридоре слышен голос раиной бабушки, которая уговаривает внучку открыть дверь. Райка безмолвствует. Потом возникает мужской голос: это к туалету подошел сосед. Райка открывает дверь и выходит в коридор.
Им уже давно пора быть на улице, поэтому каша одиноко остывает на кухонном столе, а Рае наспех расчесывают ее черные кудри.
Рая кричит, ее бабушка ворчит, сосед в туалете выражает недовольство шумом, моя бабушка возмущается дымом от папиросы, которую курит сосед, тот: "Имею полное право: я тут живу!", бабушка: "А мы, по-Вашему, где живем?!".
Выйдя из туалета, сосед закуривает вторую сигарету, подчеркивая тем самым свою независимость, и одновременно нанося невосполнимый ущерб собственному здоровью, бабушка хватается за сердце, на шум начинают подтягиваться другие жители коммуналки: "Это ужасно: курить в общественном месте! У меня астма! Человек имеет право, он здесь живет! Живет пусть здесь, а курит на черной лестнице! Там не пройти, там стоит Ваш шкаф! А Вы в прошлый раз замочили белье в общей ванне на целый день! А Вы никогда не выключаете свет в коридоре! А Вы со своим велосипедом!... А Вы со своим бельем! Потому у нас и прусаки! Тараканы от белья? Вот это новость! Это не новость, а старость! Вы намекаете на мой возраст? А чего намекать, все и так налицо! Вы не имеете права! Нет, я имею право! Я здесь прописан! И я, к Вашему сведению, тоже! Вы плохо воспитаны! А у Вас что-то на кухне горит! А у меня астма! А я имею вас всех в виду! А мы все имеем Вас в виду!"....
Утро в Одессе началось!
Люди в коридоре негромко и интеллигентно шумят, а бабушка укладывает продукты в сумку. Она не пошла сегодня на «Привоз». Значит, мы доберемся до голубой кромки морской воды по холодку.
Все, что покупала и готовила бабушка, было очень свежим и вкусным. Особенно картофельники -картофельные оладьи, омлет и, конечно же, яблочная вертута - рулет из слоеного теста с мелконарезанными яблоками. В процессе готовки яблоки, пересыпанные сахаром, превращались в карамель, вертута получалась румяной и нежной, и редкий находящийся в непосредственной близости человек не поводил носом, вдыхая вертутный аромат. Я с нетерпением ждала момента, когда вертута окажется на столе. Бабушка запрещала есть горячее, но я потихоньку снимала хрупкие лепестки теста, пропитанные соком яблочной начинки и моментально съедала. Потом-еще. И еще.
Вернувшаяся с кухни бабушка отодвигала изрядно ободранную вертуту и рассказывала жуткие истории о непослушных детях, которые долго маялись животом, наевшись горячего печеного теста. А я думала, что, скорее всего, либо дети были изначально нездоровы, либо их вертуты были приготовлены не моей бабушкой. Потому что от бабушкиной еды, горячей ли, холодной у меня живот не болел. Никогда.
Что же это я?! Я не упомянула гренки. Пышные, румяные и, конечно же, на настоящем коровьем масле!
По запаху горячих гренок я определяла время подъема. Сейчас умоюсь, поем гренок, а оставшиеся бабушка сложит в сумку, туда же-мытые помидоры, потом мы зайдем в находящийся по дороге «Гастроном», где купим тонко нарезанные 150 граммов «Докторской» колбасы и сайку. Со всем этим богатством мы направимся на пляж «Отрада». Мы пересечем Французский бульвар, пройдем тенистой аллеей, и перед глазами возникнет одно из главных чудес нашей планеты: МОРЕ!!!
Я тороплюсь окунуться в прохладные волны, но спуск весьма крут, и я терпеливо жду, когда бабушка преодолеет нелегкий путь вниз. Я плаваю, ныряю, ныряю и плаваю, потом выбегаю из воды на берег, бабушка расстилает прямо на песке полотенечко, выкладывает еду, и я уплетаю за обе щеки загорелые, как и я, гренки.
Потом я вхожу в море, а бабушка жалуется соседке по пляжу на мой плохой аппетит: «Ребенок совсем не ест! Как буду отправлять домой?! Скажут, что не кормила...»
«Посиди хоть недолго на песочке! Погрейся!-выкликает меня бабушка.-Вот перекупаешься и заболеешь.»
Как можно ПЕРЕкупаться? Какой глупец придумал это неправильное слово? Вот НЕДОкупаться можно!
«Ты уже весь посинел!-зовет моего безымянного соседа по пляжу его бабушка. -Вылезай, а то я сейчас сама за тобой в воду приду!»
Я смотрю на мальчика, который только что вынырнул из воды. У него действительно синие губы. Сегодня ветерок, так что лучше и теплее посидеть в воде по горло. Им там, на песке, прохладно, а нам в воде-тепло! И наоборот: когда на берегу жарко, нам в воде-прохладно. Если сидеть в воде по самый подбородок.
«Наташа!-строго говорит бабушка. -Выходи, у меня уже терпение кончается.»
Мы переглядываемся с соседом и киваем друг другу головами: Надо выходить!
Мы выскакиваем на берег, бабушки накидывают на нас полотенца, а потом усаживают за импровизированный стол. Мы едим и смеемся. Так смешно может быть только в детстве. Просто смешно! Почти без причины...
Я укладываюсь на старенькое покрывало, закрываю глаза и слушаю шум волн. Его не заглушит даже детский визг.
Волны накатывают на берег, по дороге омывая и перемешивая сверкающие перламутром ракушки, явственно произнося...
«Эй,-обращается ко мне сосед-толстячок,-а ты знаешь, что говорит море? Послушай: «Мишшшша!»
Я киваю головой в ответ. Накупалась, устала, спорить неохота.
«Пусть тешит себя надеждой, маленький балбес! О чем можно спорить с человеком, который купается в море в панамке?! Мокрая панамка на голове, как холодная медуза. Ни тебе поплавать, ни, тем более, нырнуть,»-снисходительно думаю я с высоты своих прожитых лет.
Я-то точно знаю, какое имя то тише, то громче выговаривают волны моего любимого Черного моря. «Наташшша, Наташша, Наташшша...»-это ведь так понятно.
Объяснять это малышу с посиневшими губами бесполезно, мал еще, так что полежу капельку у бабушкиных ног на мягком, несчетно раз стиранном покрывале и послушаю, как перекатывает море четки ракушек и шуршит песчинками...
«Мишшша, Мишшша,»-шепчет рядом розовеющий на глазах толстенький малыш. «Наташша...»-тихо и ненавязчиво окликает меня море.
«Перекупались,-доносится до меня голос бабушки и на голову опускается белая, пахнущая гренками, салфетка.-Теперь бы только не перегрелись...»
«И кто выдумал эти слова?..»- задремываю я под свое имя, многократно повторяемое волнами синего, голубого, зеленого, белесого, а совсем не черного Черного моря....
Хороший детский рассказ , яркие воспоминания.Запах Одессы будет преследовать наверное всю жизнь , если жил там . Я там жил много , считаю город частью себя Читаешь и думаешь - и кому это все мешало
Одесса. Жаркое лето. Было мне лет, наверное, 10. Или 11. И стали в то лето в моем организме происходить загадочные метаморфозы, самой неприятной из которых были обмороки.
Я, спортивная девочка, довольно сносно бегавшая, прыгавшая и даже замеченная в способности стукнуть по макушке вечного моего врага-соседа Вовку-и ОБМОРОК! Как кисейная барышня!
Вот я, полная сил, скачу на одной ноге, одновременно жуя бутерброд с колбасой и мороженое, успешно чередуя эти замечательные, но несовместимые по теперешним законам, продукты, вдруг-бац! мир плывет, в глазах темнеет и...ВСЕ! Приходишь в себя внутри человеческого круга, облитая газировкой или просто водой, все смотрят, кричат, дают советы, высказывают всевозможные причины, которые сводятся в Одессе к одному: ребенок ГОЛОДЕН!
Голодный обморок!
Все начинают рыться в сумках, и, к ужасу моему, суют булки, яблоки, конфеты, заставляют съесть это все прямо сейчас и с укором смотрят в сторону моей бабушки, Екатерины Ивановны: "Кормить надо ребенка с утра, организм растущий, а Вы..."
Бабушка была столь напугана моими вновь проявившимися качествами, что повела на консультацию к соседке снизу, пользовавшейся непререкаемым авторитетом, вдове капитана какого-то ранга.
Дама была фактурная, ходила в настоящем японском кимоно, курила сигареты в длиннющем мундштуке, смотрела свысока и звенела многочисленными браслетами на руках. В ее комнате все было необычно: тяжелые бархатные шторы с кистями плотно закрывали окна, стены увешаны картинами с изображением моря, красивых женщин и цветов, а на столе в центре комнаты переливалась большая, как башня, перламутровая раковина!!!! Моя мечта... Эту раковину из рейса привез покойный капитан. Раковина так таинственно шумит, если приложить ее к уху. А от шума этой громадины можно, наверное, оглохнуть. Как во время шторма! Скорее всего...
Соседка выслушала бабушку, глубоко затянулась, погладила меня по голове своей легкой рукой, унизанной прохладными перстнями, и выдала вердикт: "Наташенька взрослеет. В ней рождается девушка. И ничего не рано! Шо Ви хотите-южный ребенок!" Мне стало неуютно от ощущения, что во мне кто-то рождается без моего ведома, а вдова пояснила: "Ну, это как бабочка из кокона выходит. Или цыпленок из яйца вылупливается!"
Цыпленок вылупливался в то лето мучительно и долго. Как-то днем мы поехали на Пересип, к тете Марусе, в этот раз трамваем. Трамвай отправлялся от Привоза, был переполнен, летняя жара заполняла его, как желатин, обволакивая людей с ног до головы, и бабушка, зная мою новую теперь способность мгновенно отключаться, усадила меня на деревянное сидение, оградив от всех собой.
Трамвай дергался, люди толкались, вагоновожатый объявлял остановки... И в этот момент я почувствовала крепкую руку у себя на плече. Высокая толстая тетенька в шляпе была обладательницей этой руки.
"И шо?-спросила она одновременно у меня и у вагона в целом.-Это шо, нормально, шо дети сидят, когда взрослые стоят? А ну, быстро уступи место пожилому человеку!" Бабушка попыталась прояснить ситуацию, но тетенька, поставив тяжелые сумки на пол, зажав зонт локтем, была напориста, как танк. "Вот же ж воспитание какое!-кричала она.-Я, взрослый человек со слабым здоровьем, должна стоять, а эта-расселась! А ну, вставай, а то за шиворот подниму!"
Что отличает публику в одесском трамвае от публики в трамваях других городов? В одесском трамвае нет РАВНОДУШНЫХ! В процессе принимают участие ВСЕ!
Часть добровольцев, ставшая на сторону тетки, потребовала моего немедленного вставания. Другая часть, не столь агрессивная, слабыми интеллигентными голосами предлагала выяснить причину такого непонятного поведения девочки.
Во времена моего детства, а равно отрочества, юности и молодости младшие всегда уступали место старшим. Это даже не обсуждалось. Теперешний юноша, сидящий в присутствии старших и делающий вид, что беспробудно спит, был бы с позором поднят, не взирая на широко закрытые глаза. Так нас воспитали. Поэтому сидящая в присутствии взрослых вполне здоровая на вид девочка вызывала возмущение и негодование.
Крепкая длинноносая тетка отодвинула мою легкую, как лепесток, бабушку, и стала ТЯНУТЬ меня за руку! В это время соседка, сидевшая рядом со мною, и знавшая от бабушки, что я склонна к обморокам, схватила меня за другую руку. Я хотела встать, но в результате действия незнакомых мне тогда законов физики, наступило временное равновесие сил, которое меня просто припечатало к сидению. Тетка, сдвинув шляпу, резко дернула меня за руку, я вскрикнула, но встать не смогла: соседка тоже была не лыком шита и держала меня крепко. Вагон шумел, люди азартно спорили друг с другом. А я тихонько вытащила свою ладонь из руки соседки и встала.
«Ооо,-ехидно прокомментировала мои действия тетка.- Ми встали! Соизволили!» и, оттолкнув меня, она стала протискиваться к моей лавке.
Именно в этот момент во мне и зашевелилась задремавшая было бабочка. Иными словами, я тихо сползла в проход и устроилась на полу. Когда же пришла в себя, гвалт стоял почище предыдущего, а надо мною нависло мужское лицо. Это был водитель трамвая.
Водитель удивился, трамвай остановился.
Я была изрядно мокровата, пассажиры постарались на совесть и вылили всю имеющуюся у них воду. Хана моему накрахмаленному платьицу…
Рядом всхлипывала бабушка: «Она плохо дорогу переносит, вот я ее и усадила!» Длинноносая тетка квакнула было, что больным в общественном транспорте делать нечего, для этого существуют такси, но вагоновожатый, слегка повернув голову в ее сторону, негромко сказал: «Ша! Или я за себя не отвечаю!» таким голосом, что тетка растаяла. Вот только что кричала и ее было так много, а то вдруг исчезла. Как йоркширский кот. Или чеширский?... Вместе с зонтом, шляпой и многочисленными сумками.
Вагоновожатый помог бабушке вывести меня из трамвая, усадил на скамью на остановке и побежал к своему железному рогатому оленю-трамваю, где в окнах виднелись сочувствующие лица. Трамвай уехал. Его трели и шум колес заглушались многоголосым хором: «Надо же, бедная девочка! А та, с зонтом, вот мерзавка, да на ней пахать можно, девочка голодная, наверное, а у меня с собой, как раз, гренки, а у меня-яблоко, надо было хоть покормить, надо было хоть попоить…»
Мы с бабушкой еще посидели, «подышали воздухом», да и поехали обратно. Ведь домой было ближе, чем к тете Марусе. По дороге бабушка купила булку, которую всегда называла «сайкой», докторской колбасы и кормила меня, заглядывая в глаза.
Бабочка успокоилась, цыпленок тоже, и длинноносая тетка показалась мне совсем нестрашной и далекой. Как будто ее и не было вовсе. Зато было много добрых и замечательных людей, которые всегда придут на помощь и прогонят злых теток с зонтами.
«Надо было сказать вагоновожатому спасибо, а мы даже не поблагодарили. Это же он тебя с пола поднял»,-сокрушалась бабушка.
А я жевала бутерброд и грустила, что поездка к тете Марусе сорвалась, что я не поглажу ее собаку Жульку, и ребята из тетимарусиного двора будут кататься на велосипедах без меня, и, кто его знает, может, красивый мальчик Гена возьмет, да и посадит на раму своего велосипеда другую девочку и будет ей на ухо шептать: «Я не быстро еду? Ты не боишься, Наташа?..»
И уже другая девочка будет в ответ отрицательно мотать головой, произнося про себя взрослые слова: «Мне с тобой ничего не страшно…»
Слова, которые мечтает услышать каждый мужчина и произнести-каждая женщина. Слова, ради которых стоит жить!
«А это тебе от зайчика!»-говорил мне деда, вытаскивая из кармана то краснобокое яблоко, то грушу, а то и завернутый в бумагу пирожок с вишней. Эти подарки всегда были кстати. Я с удовольствием принималась за угощение и съедала его еще до того, как деда усаживался за стол.
Где жил этот заяц и откуда у него было столько всяких вкусных вещей, я не знала. Спросить у деды стеснялась, но догадывалась, что живет заяц где-то на дороге между нашим домом и хатой бабы Даши, у которой после смерти моей бабушки и поселился деда.
Иногда перед сном я представляла, как белоснежный заяц срывает с низко висящей ветки яблоко и, прыгая на задних лапах, направляется к своему домику. Вернее, к избушке.
Лубяной.
Там у него стоит маленький стол, несколько пенечков-скамеечек и плита, на которой он и жарит время от времени пирожки. В том числе, и для меня.
Иногда, крайне редко, заяц передавал мне подарок через маму. Обычно это была бутылка кефира или молока. В те годы с едой были проблемы, и стакан кефира с сахаром считался почти лакомством.
С маминым зайцем мне все было понятно: он жил в самом конце нашей улицы, где размещался молокозавод. Где-то там, на этом заводе, в каком-то укромном уголке, наверняка, и устроился «молочный» заяц, иначе откуда ему брать кефир и молоко.
А вот через папу подарки мне передавал вовсе никакой и не заяц, а собака Бельчик.
Однажды я упросила папу взять меня с собой на работу. Как-то так сложилось, что у мамы были дела неподалеку от завода железобетонных конструкций, где работал папа, и мне было разрешено побыть с папой пару часов.
Папа посадил меня на раму своего велосипеда, и мы отправились «на работу». Сначала мы катили по ровной асфальтированной дороге, потом перешли через железнодорожные пути, потом опять поехали на велосипеде, потом топали по шпалам мимо разных больших зданий, и у каждого из них папа останавливался и кричал: «Серый, Уголек, Жужа!», и к нему бежали собаки, маленькие и большие, разных цветов, но одинаково виляющие хвостами. Папа доставал из бездонного кармана спецовки малюсенькие сверточки, в которых были то косточки, то кусочек хлеба, то вареная картофелина. Папа ухитрялся все это разделить между собаками, и они еще некоторое время сопровождали нас, вертясь вокруг папиных ног, а он наклонялся и гладил собак по мохнатым спинам и умным мордам.
«А вот и моя работа,» - сказал папа, и я увидела высокий забор и громадные железные ворота. Из ворот как раз медленно, тяжело отдуваясь выезжал грузовик, в кузове которого шалашиком были сложены тяжелые серые плиты.
И в это время папа позвал: «Бельчик!»
Нам навстречу неторопливо вышел большой белый пес. Черными были только глаза, когти на лапах и нос.
Так вот ты какой, щедрый Бельчик! Только ты передавал мне шоколадные конфеты «Мокко», печенье и даже халву, а осенью еще и оранжево-красную хурму...
Бельчик не стал бегать вокруг папы, как другие собаки. Он просто стал на задние лапы и ... засунул свой блестящий нос прямо в папин карман! Я очень удивилась тому, что папа собаке дал косточку, а Бельчик в ответ-ничего. И мне - никакого подарка!
«Может, это совсем другой Бельчик?» - подумала я.
Впрочем, Бельчик оказался тем самым, он поспешил исправиться и вечером передал мне через папу кусочек отбивной.
Бабушка моя часто ходила в лес. Вставала в пять утра и уходила пешком за много километров. Возвращалась уже затемно. А бывало и ночевала в лесу, вот такая закалка была у людей которые пережили революцию и две войны.
Зато дома всегда были бочки с солёными белыми груздями (кто их видел в наше время, в последний раз?), кадки с мохнатыми волнушками. На чердаке висели полные мешки сушеных белых грибов. Батареи банок с морошковым, малиновым, черничным, земляничным варением. Вёдра с клюквой... всего не перечесть.
И у бабушки всегда оставались остатки еды, которые она брала с собой в лес. Она отдавала их маленькому мне со словами "Это тебе от зайчика"....
Я у деда был любимый внук,хотя он как-то старался быть немного на дистанции.Но всегда,приходя с работы мне передавались гостинцы от зайца,то лиса че-нить передавала... Комок в горле....
А мне лисичка передавала хлеб. Папа уходил на дня четыре в лес, потом от лисички передавал сальце, мятые батончики, а самое вкусное сухой хлебушек пахнущий дымом. Эх. Сегодня День рождения моего папы, уже 31 раз без него.
От мишани с волчком - никому ничего не передавали?
Про мишаню у меня с детства связь со спортивным свистком. Бабушка, когда за малиной ходила, всегда свисток с собой брала. Говорила что медведи дико пугаются свиста. Я сейчас когда читаю про то как медведи на людей нападают, всё вспоминаю бабушкин свисток. Мама рассказывала, что бабушка не одного медведя с малинника шугала. Я то таких взрослых разговоров конечно не помню да и бабушки уже четверть века как нет.
Вот кто был царь природы.
Это сообщение отредактировал moodween - 8 июл 2016 в 18:18
Нам с сестрой всегда папа всегда приносил вкусняшки от зайчика, которые съедались моментом
Это была та самая, детская магия :)
Наши дети росли уже на гномике Кузе и их уже не пугали Бабаем.... Когда я впервые в жизни увидел живого БАБАЯ в ТуркВО в Чирчике перед отправкой в Афганистан в 1987-м я был разочарован....
В детстве мой бабай в воображении был вот таким, только лохматым.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии. Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
1 Пользователей читают эту тему (1 Гостей и 0 Скрытых Пользователей)
yaplakal.com